<p>Владимир Маяковский</p><p>ХОРОШО!</p><p>Октябрьская поэма</p><p>1</p>Время — вещь необычайно длинная, —были времена — прошли былинные.Ни былин, ни эпосов, ни эпопей.Телеграммой лети, строфа!Воспаленной губой припади и попейиз реки по имени — «Факт».Это время гудит телеграфной струной,это сердце с правдой вдвоем.Это было с бойцами, или страной,или в сердце было в моем.Я хочу, чтобы, с этою книгой побыв,из квартирного миркашел опять на плечах пулеметной пальбы,как штыком, строкой просверкав.Чтоб из книги, через радость глаз,от свидетеля счастливого,—в мускулы усталые лиласьстроящая и бунтующая сила.Этот день воспевать никого не наймем.Мы распнем карандаш на листе,чтобы шелест страниц, как шелест знамен,надо лбами годов шелестел.<p>2</p>«Кончай войну! Довольно! Будет! В этом голодном годуневмоготу».Врали: «народа — свобода, вперед, эпоха, заря…» —и зря.Где земля, и где закон, чтобы землю выдать к лету? —Нету!Что же дают за февраль, за работу, за то, что с фронтов не бежишь? —Шиш.На шее кучей Гучковы, черти, министры, Родзянки…Мать их за́ ноги!Власть к богатым рыло воротит — чего подчиняться ей?!.Бей!!»То громом, то шепотом этот ропотсползал из Керенской тюрьмы-решета.В деревни шел по травам и тропам,в заводах сталью зубов скрежетал.Чужие партии бросали швырком.На что им сбор болтунов дался́?!И отдавали большевикамгроши, и силы, и голоса.До самой мужичьей земляной башкидокатывалась слава,— лила́сь и слы́ла,что есть за мужиков какие-то «большаки».— У-у-у! — Сила! —<p>3</p>Царям дворец построил Растрелли.Цари рождались, жили, старели.Дворец не думал о вертлявом постреле,не гадал, что в кровати, царицам вверенной,раскинется какой-то присяжный поверенный.От орлов, от власти, одеял и кру́жевцаголова присяжного поверенного кружится.Забывши и классы и партии —идет на дежурную речь.Глаза у него бонапартьии цвета защитного френч.Слова и слова. Огнесловая лава.Болтает сорокой радостной.Он сам опьянен своею славойпьяней, чем сорокаградусной.Слушайте, пока не устанете,как щебечет иной адъютантик:«Такие случаи были —он едет в автомобиле.Узнавши, кто и который,—толпа распрягла моторы!Взамен лошадиной силысама на руках носила!»В аплодисментном плескепремьер проплывает над Невским,и дамы, и дети-пузанчикикидают цветы и роза́нчики.Если ж с безработы загрустится,сам себя уверенно и быстроназначает — то военным, то юстиции,то каким-нибудь еще министром.И вновь возвращается, сказанув,ворочать дела и вертеть казну.Подмахивает подписи достойно и старательно.«Аграрные? Беспорядки? Ряд?Пошлите этот, как его,— карательныйотряд!Ленин? Большевики? Арестуйте и выловите!Что? Не дают? Не слышу без очков.Кстати… об его превосходительстве… Корнилове.Нельзя ли сговориться сюда казачков?!.Их величество? Знаю. Ну да?..И руку жал. Какая ерунда!Императора? На воду? И черную корку?При чем тут Совет? Приказываю туда,в Лондон, к королю Георгу».Пришит к истории, пронумерован и скре́плен,и его рисуют — и Бродский и Репин.<p>4</p>Петербургские окна. Синё и темно.Город сном и покоем скован.Ноне спит мадам Кускова.Любовь и страсть вернулись к старушке.Кровать и мечты розоватит восток.Ее воло́с пожелтелые стружкипричудливо склеил слезливый восторг.С чего это девушка сохнет и вянет?Молчит… но чувство, видать, велико́.Ее утешает усатая няня,видавшая виды, — Пе Эн Милюков.«Не спится, няня… Здесь так душно…Открой окно да сядь ко мне».— Кускова, что с тобой? — «Мне скушно…Поговорим о старине».— О чем, Кускова? Я, бывало,хранила в памяти немалостаринных былей, небылиц —и про царей и про цариц.И я б, с моим умишкой хилым,—короновала б Михаила.Чем брать династию чужую…Да ты не слушаешь меня?! —«Ах, няня, няня, я тоскую.Мне тошно, милая моя.Я плакать, я рыдать готова…»— Господь помилуй и спаси…Чего ты хочешь? Попроси.Чтобы тебе на нас не дуться,дадим свобод и конституций…Дай окроплю речей водоюгорящий бунт… — «Я не больна.Я… знаешь, няня… влюблена…»— Дитя мое, господь с тобою! —И Милюков ее с мольбойкрестил профессорской рукой.— Оставь, Кускова, в наши леталюбить задаром смысла нету.—«Я влюблена»,— шептала сновав ушко профессору она.— Сердечный друг, ты нездорова —«Оставь меня, я влюблена».— Кускова, нервы,— полечись ты…—«Ах, няня, он такой речистый…Ах, няня-няня! няня! Ах!Его же ж носят на руках.А как поет он про свободу…Я с ним хочу,— не с ним, так в воду».Старушка тычется в подушку,и только слышно: «Саша! — Душка!»Смахнувши слезы рукавом,взревел усастый нянь: — В кого?Да говори ты нараспашку! —«В Керенского…» — В какого? В Сашку? —И от признания такоголицо расплы́лось Милюкова.От счастия профессор о́жил:— Ну, это что ж — одно и то же!При Николае и при Сашемы сохраним доходы наши.—Быть может, на брегах Невыподобных дам видали вы?<p>5</p>
