Читаем Хлеб Гиганта онлайн бесплатно

Перевод с английского А. С. Яковлевой

Оформление Алексея Горбачева

По эскизу Вадима Назарова

По случаю открытия Лондонской Национальной оперы в зрительном зале собрались члены королевской семьи, пресса и законодатели мод. Просочились даже музыканты и почти полностью заняли последний ярус под самой крышей.

Давали «Гиганта» — новое музыкальное творение еще не известного композитора Бориса Гроена. В антракте слышались обрывки разговоров:

— Божественно, дорогой!

— Говорят, это просто... просто последний шик! Нарочито фальшиво. Надо читать Эйнштейна, чтобы понять...

— Да, милый, я всем скажу, что восхищена. Но, между нами, это такая головная боль!

— Почему нельзя открыть Английскую оперу исполнением приличного английского композитора? Все это русское шутовство! — горячился какой-то полковник.

— Вы совершенно правы, — кивал его спутник — Но, видите ли, английских композиторов нет. Печально, но это факт.

— Ерунда. Им просто не дают дороги, вот в чем дело. Кто этот Левины? Грязный иностранишко, еврей! И больше ничего!

Человек, чуть поодаль прислонившийся к стене и наполовину скрытый занавеской, позволил себе улыбнуться. Это был Себастиан Левины — единоличный владелец Национальной оперы, известный в определенных кругах как Величайший Постановщик. Он был высоким и, что называется, в теле. Желтое лицо ничего не выражало, черные глаза напоминали бусинки, а огромные оттопыренные уши были словно созданы для карикатур.

Волны разговоров катились мимо него:

— Декадентски болезненно... невротично... незрело, — мимо проплыли критики.

— Потрясающе... божественно... восхитительно, милочка, — проследовали женщины.

— Не более чем раздутая посредственность.

— Полагаю, надо ожидать поразительного эффекта от второй части, «Машины». Эта первая часть — «Камень» — только вступление. Говорят, старина Левинн совсем спятил. Никогда не было ничего подобного.

— Странная музыка, не правда ли?

— Полагаю, идея большевизма? «Оркестры шума», так, кажется, их называют?

Это говорили молодые люди — несколько более образованные, чем женщины, и менее предвзятые, чем критики.

— Не приживется. Эффектно, но не более того.

— И все же, не знаю, есть ощущение, напоминающее всех этих кубистов.

— Левинн — хитрая лиса.

— Да-да, нарочно швыряет деньги на ветер — но получает их обратно.

— А сколько?.. — Голоса замолкли, словно все проглотили языки, как только была названа сумма.

Себастиан Левинн улыбнулся. Это были люди его круга

Прозвенел звонок. Толпа медленно схлынула и поплыла на свои места. Недолгая пауза, заполненная гомоном и смехом, и огни медленно потухли. Дирижер проследовал на свое место.

Перед ним раскинулся необычный оркестр, раз в шесть превышающий любой другой в Ковент-Гардене. Среди инструментов бросались в глаза странные предметы из блестящего металла — некое подобие искореженных монстров. А в одном из углов оркестровой ямы сверкало что-то непонятное, похожее на хрусталь.

Дирижер вытянул руку с палочкой, резко опустил ее — и вслед за этим движением мгновенно раздался низкий звук, словно ритмичный бой молота о наковальню. Он прерывался, исчезал и прорывался снова — так напористо, как будто расталкивал другие звуки.

Поднялся занавес. В глубине ложи во втором ярусе стоял Себастиан Левинн. Он внимательно смотрел на сцену.

То, что он видел, нельзя было назвать оперой в традиционном понимании слова. Здесь не было фабулы и действующих лиц. Но по размаху происходящее можно было сопоставить с великим русским балетом. Захватывающие и таинственные световые эффекты являлись собственным изобретением Левинна. Его представления уже давно считались самыми сенсационными, а в это — будучи в душе больше артистом, чем продюсером — он вложил всю силу своего воображения и многолетний опыт.

Пролог являл собой олицетворение Камня — младенчества человека. Новая же часть — стержень произведения — служила живым воплощением Машины как таковой. Это было фантастическое воплощение, на грани ужасного. Электростанции, динамо-машины, химические заводы, подъемные краны сливались в единый поток. И люди — целые армии людей с неподвижными кубическими лицами — выстраивались в колонны.

Музыка нарастала, вздувалась водоворотом. Из выгнутого металлического горла непонятных инструментов шел клокочущий низкий рев. А надо всем этим беспокойно дрожала одна пронзительно-сладкая нота — хрустальным звоном тысячи подвесок...

Далее следовала «Сцена с Небоскребами» — перевернутый вверх ногами Нью-Йорк, словно увиденный на восходе солнца с высоты кружащего аэроплана.

Между тем странная дисгармония нарастала, ритм становился угрожающе монотонным. И вот наконец он достиг своего пика — гигантской монтажной сборки, — и тысячи людей со стальными лицами выстроились в Гигантского Коллективного Человека.

Затем сразу последовал эпилог. Антракта не было, свет не зажигали.

Теперь звучала лишь одна часть оркестра, рождая чистые, звенящие звуки, обозначаемые в духе времени современным словом «стекло». Занавес растворился и превратился в туман... туман разбился на брызги... внезапный блеск заставил зажмуриться...

Лед. Один лишь лед. Величественные айсберги и ледники. А на самой вершине ледяного пика — маленькая фигурка: спиной к залу, лицом к ослепительному свету, символизирующему восход солнца. Смешная тщедушная фигурка человека.

Сияние возросло и достигло белизны фотовспышки. Руки инстинктивно метнулись к глазам, словно от боли. Стекло еще раз прозвенело высоко и сладко — треснуло — и вдруг разбилось, разбилось в буквальном смысле, на тысячи звенящих осколков.

Занавес упал. Зажегся свет.

С непроницаемым лицом Себастиан Левинн выслушивал поздравления и принимал нападки.

— Итак, Левинн, на этот раз никаких полутонов, как вы и хотели?

— Чертовски удачное шоу, старина Хотя, видит Бог, я ничего не понял.

— Гигант, говорите? Верно. Все мы, так или иначе, живем в эпоху машин.

— Ах, мистер Левинн, страшно даже вслух произнести! Мне теперь сниться будет этот страшный стальной Гигант!

— Машина как Гигант, способный вас поглотить? Недалеко от истины, Левинн. Надо возвращаться к Природе. Кто этот Гроен? Русский?

— Да, кто он? В любом случае он гений. Теперь большевики могут похвалиться тем, что произвели на свет хотя бы одного композитора.

— Стыдно, Левинн! Вы становитесь большевиком. Коллективный человек. И коллективная музыка.

— Ну что ж, Левинн, желаю вам удачи. Не могу сказать, что мне понравилась эта чертова какофония, которую нынче называют музыкой, но это — отличное шоу.

В числе последних подошел невысокий пожилой человек и слегка поклонился. Одно плечо у него было немного выше другого.

— Предложите мне выпить, Себастиан? — спросил он с утвердительной интонацией.

Левинн кивнул. Пожилым человеком был Карл Бауэрманн, самый известный в Англии музыкальный критик. Вместе они проследовали в личный кабинет Левинна и расположились в креслах. Левинн принес гостю виски с содовой и вопросительно посмотрел на него. Ему не терпелось услышать приговор.

— Итак?

Бауэрманн помолчал минуту-другую. Затем медленно произнес:

— Я стар. Есть вещи, от которых я получаю удовольствие. Есть и другие, как, например, современная музыка, от которых я удовольствия не получаю. Но несмотря ни на что, я узнаю гения. Есть, есть шарлатаны — попиратели традиций, считающие, что подобным образом можно добиться успеха. Их сотни, но среди них один — настоящий творец, он идет в будущее смело и дерзко.

Бауэрманн сделал паузу, затем продолжал:

— Да, я узнаю гения при встрече. Он может мне не понравиться, но я не пропущу его. Гроен, кем бы он ни был, гений. Это музыка будущего...

Он снова замолчал. Левинн ждал, не перебивая.

— Я не знаю, будет ли ваша затея иметь успех. Думаю, что будет. Но произойдет это скорее благодаря вам, благодаря вашему дару заставить публику принять то, что вы хотите. Таков ваш талант. Вы сделали из Троена тайну — полагаю, это часть вашей рекламной кампании.

Он в упор посмотрел на Себастиана

— Я не хочу вмешиваться в ваши дела. Скажите мне одно — Гроен англичанин, я прав?

— Да. Как вы узнали?

— В музыке невозможно перепутать национальность. Да, он многое перенял от русской новаторской школы, однако, как я уже сказал, национальность невозможно перепутать. Были и до него пионеры, пытавшиеся в виде эксперимента создать то, что ему удалось завершить. У нас в Англии есть своя школа — Холст, Воэн-Уилльамс, Арнолд Бах. Во всем мире музыканты всегда стремились — и в последнее время им удалось приблизиться — к новому идеалу, к своего рода Музыкальному Абсолюту. Этот человек словно продолжил творчество того юноши, который был убит во время войны. Как его звали? Дейер. Вернон Дейер. Да, ему прочили большое будущее.

Бауэрманн вздохнул:

— Сколько же, интересно, мы потеряли из-за войны, Левинн?

— Трудно сказать, сэр.

— Невыносимо тяжело об этом думать... Невыносимо. — Бауэрманн поднялся. — Ну, не смею вас дольше задерживать. У вас и так много дел. — Он слегка улыбнулся. — Гигант!.. Представляю, как вы с Гроеном посмеиваетесь между собой. Ведь все принимают на веру то, что Гигант — Молох из деталей, Машина, и не видят того, что истинный Гигант — это ничтожная фигурка, человек. Индивидуалист, который выстаивает под напором камня и железа. Вокруг него рушатся и гибнут цивилизации, но даже если ему придется пережить еще один ледниковый период, он все равно достигнет той новой эры, о которой мы с вами и не мечтаем. — Его улыбка стала шире. — Чем дольше я живу, тем больше убеждаюсь, что нет на свете ничего трогательнее, смешнее, нелепее и в то же время прекраснее, чем Человек.

Бауэрманн взялся за ручку двери и остановился.

— Можно задаться вопросом, что пробуждает Гиганта к жизни? Как он рождается? Чем питается? Наследственность придает ему форму, окружающая среда полирует и обкатывает, влечение пробуждает... Но есть что-то еще. У него есть пища Помните —

— Да, Левинн, гений — это жестокий Гигант. Это чудовище, пожирающее плоть и кровь. Я ничего не знаю об этом Гроене, но уверяю вас — он вскормил своего Гиганта собственной плотью и кровью, а возможно, и не только собственной... Хлеб Гиганта замешан на костях. Я стар, Левинн. У меня есть свои капризы. Сегодня я видел финал и хотел бы узнать начало.

— Наследственность — окружение — влечение, — медленно произнес Левинн.

— Да, именно так. Не то чтобы я рассчитывал на то, что вы мне расскажете обо всем...

— Вы думаете, я знаю?

— Уверен, что знаете.

— Да, — в конце концов сказал Левинн. — Конечно, я знаю. Я рассказал бы вам все от начала до конца, если бы мог. Но я не могу. На то есть свои причины, — и медленно повторил: — Свои причины.

— Жаль. Было бы интересно.

— О да..

В мире Вернона жили трое: Няня, Бог и мистер Грин.

Конечно, были еще помощницы Няни. Сейчас это была Винни, а до нее Джейн, Энни, Сара и Глэдис. Этих Вернон еще мог вспомнить, но в действительности их было гораздо больше. Нянины помощницы не задерживались надолго из-за ее неуживчивого характера Так что вряд ли можно было сказать, что они принадлежат его миру.

Было еще двойное божество Мама-Папа, о котором надо было молиться и которое было как-то связано с тем, что надо спускаться к десерту. Красивые, восхитительные тени — особенно Мама, — но опять же не из его, Вернона, мира.

Мир Вернона был реален. Взять хотя бы половик в детской. Он был в зеленую и белую полоску, жесткий, когда стоишь на нем на коленях, а в уголке — дырка, которую Вернон тайком расширял, энергично работая пальцем. На стенах в детской были обои, на которых розовато-лиловые ирисы, убегая кверху, переплетались то в ромбики, то — если очень долго смотреть — в крестики. Это было очень интересно, почти волшебно.

Была лошадка-качалка у стены, но Вернон редко катался на ней. Еще был плетеный паровозик с плетеными платформами — с ними он играл часто. Был низкий шкафчик, набитый более-менее целыми игрушками. Там, на верхней полке, лежало то, с чем можно было играть только в дождливый день или если Няня вдруг оказывалась в непривычно хорошем настроении: коробочка с красками, кисточки из настоящего верблюжьего волоса и куча цветных картинок для вырезания. То, что Няня называла «непереносимой дрязготней». То, что было лучше всего на свете.

Но фигурой, которая царила надо всем этим, была сама Няня. Главная в Троице Вернона, необъятная, накрахмаленная и хрустящая. Всеведущая и всемогущая. Лучше нее никого не было и быть не могло. Она обо всем знала лучше, чем маленькие мальчики, она сама так говорила Всю жизнь она их воспитывала (и девочек тоже, но слушать про них было неинтересно), и за то, что они выросли, они были теперь в неоплатном долгу перед ней. Вернон ей верил. Он не сомневался, что тоже вырастет и будет в неоплатном долгу, хотя иногда это казалось невероятным. Было в Няне что-то, что внушало благоговейный трепет, но в то же время беспредельно успокаивало.

Она могла ответить на любой вопрос. Когда Вернон спросил однажды про ромбики и крестики на обоях, она сказала: «На все можно посмотреть с двух сторон. Ты ведь слышал об этом раньше?» И так как он и вправду слышал, как она однажды говорила то же самое Винни, он остался доволен ответом. А Няня добавила, что к любому вопросу можно подойти с двух сторон. И в дальнейшем Вернон всегда представлял вопрос зрительно — в виде буквы «А», по одной стороне которой поднимаются крестики, а по другой — спускаются ромбики.

Вторым после Няни был Бог. Бог тоже был вполне реален, главным образом потому, что Няня так много говорила о Нем. Если Няня знала почти все, что ты делаешь, то Бог знал вообще все, да еще, в отличие от Няни, имел свои исключительные особенности. Так, например, Его нельзя было увидеть, что давало Ему неоспоримое преимущество и вообще, по мнению Вернона, было нечестно, потому что Он-то всегда тебя видел. Даже в полной темноте. Иногда, когда Вернон ложился спать, у него мурашки бежали по коже при мысли о том, что вот сейчас, сквозь ночную мглу, на него сверху глядит Бог.

Но в целом, по сравнению с Няней, Бог был неосязаем, так что по большей части о Нем можно было не вспоминать. Вернон так и делал, пока однажды Няня не подтолкнула его к разговору. Было это так: Вернон решил взбунтоваться.

— Нянь, знаешь, что я сделаю, когда умру?

Няня, вязавшая в тот момент чулок, произнесла:

— Два, три, четыре — нет, три — нет, спустила петлю — нет, мастер Вернон, конечно, не знаю.

— Я попаду на небеса — на небеса — и пойду прямо к Богу — прямо, прямо к нему пойду — и скажу: «Ты страшный, я Тебя ненавижу!»

Пауза Все. Он это произнес. Невероятная, ни с чем не сравнимая дерзость. Что будет? Что за жуткая кара — земная или небесная — обрушится на него? Он ждал, затаив дыхание.