Читаем Хижина онлайн бесплатно

Глава 1. Чертово Бездонье

Их всех вывели через черный провал входа бетонного бункера, рассчитанного на сохранение человеческих жизней при самых суровых катаклизмах. И они, привыкшие к желтому свету тридцати шести ваттных ламп, почти не уловили разницы с дневным светом поверхности. Здесь так же, как и у них, под землей, царил полусумрак. Всему виной лохматые, тяжелые снеговые тучи, отекшие от ядерной зимы и готовые лопнуть в любой момент ядовитой жижой. Солнца давно нет, и они, рожденные в новом мире, не знали, как оно выглядит. Да и не хотели знать – старики поговаривали, что оно стало злым, обжигающим. А еще чаще способным выжечь глаза, навеки ослепить. Говорили, что оно стало таким в отместку людям, за их проступки.

Всего было около двадцати человек. Пятеро в плащах, шесть седых стариков, остальные разношерстные – малые, средние и пожилые. Шесть стариков заговорили, остальные прислушались. Но частый, порывистый ветер проглатывал слова, стирал их смысл. Но все играли свои роли – пятеро торжественно стояли и слушали шестерых, остальные в такт своим мыслям кивали. Он могли не слушать слов – их все знали наизусть: о долге, чести, храбрости и вечности для идущих. И снова о долге.

После глухих помещений, в которых редко что менялось, и даже не было достаточного движения воздуха, наверху ветер рвал на них видавшую виды одежду, полуистлевшую, передаваемую из поколения в поколение. А порой, просто снятой со случайного трупа, проходившего мимо их бункера отчаявшегося бедолаги.

Шестеро резко контрастировали с окружающим миром. Все они с седыми волосами и бородами, в ритуальных цветных одеждах воздевали руки к небу, которого не было. Там, где оно раньше было, нависали серые тучи, заслоняя своей вечностью закаты, рассветы, день и ночь. И заменили своим постоянством сезоны, отменяя зиму, лето весу и осень. Вокруг них все было покрыто серым пологом, словно эта была картина нарисованная карандашом.

Вокруг входа, черными сгоревшими венами в небо, в черно-серые тучи, врастали грифельные стволы сожженного леса. Раньше, как говорили старики, лес называли Татарским, из-за деревень, окружающих его. А теперь, когда не осталось ни деревень, ни тех людей, что жили в них, лес переименовали. Теперь его звали Чертовым Бездоньем. Бездоньем, в котором пропало все живое, и даже, казалось, что тонуло само время. И то единственное, что оставалось жившим тут, отметить уходящее время – смотреть на дряхлеющих стариков, но не тех, шестерых. Они чудесным образом избегали влияния времени, избегали привычного порядка. Но это не удавалось остальным, которые умирали, пропадали, или просто не рождались.

Чертово Бездонье и этот лес старались обходить стороной, а тот, кто не знал их проклятий, пропадал тут самой жуткой участью. Жители бункера часто находили их остатки – они напоминали бесформенные, сваленные кучи тряпья, измазанные кровью и испражнениями. И хотя не существовало тут хищников, но было нечто такое, что являло собой первобытный страх и ужас. Это можно было почувствовать при приближении к черному лесу, ну а тот, кто все же по своей глупости и неразумению, так и не приспособившись к жизни на поверхности, проникал в его глубь, погибал в муках.

Иногда до них докатывалась волна злобы и ненависти с поверхности, и тогда они, как и сейчас, снаряжали отряд смельчаков в Великую Пустошь, к странному месту, называемому среди жителей бункера Хижиной. Проведя в ней три дня, смельчаки возвращались, но еще никогда в полном составе. А бывало так, что и вовсе не возвращались, пропадая без вести. Но именно тогда Чертово Бездонье отпускало, не грозило жизням и относительному благополучию подземным обывателям.

В прошлый раз из пятерых, ушедших в Великую Пустошь, вернулся один. Израненный, в оборванной одежде, бешено вращал глазами, ничего не отвечая, забился к себе в каморку, и только выл. Так продолжалось почти неделю, а после он умер. Старики тогда грустно покивали головами, но на собрании объявили, что Бездонье приняло жертву. Это было год назад.

Неделю назад, с поверхности стал проникать странный шум, показавшийся им знакомым, но не узнанный. Но уже на следующий день, они поняли, что это был безумный смех сумасшедшего. Послали разведчиков, но те не нашли человека или людей, и следов никаких не нашли. Но зато обнаружили разорванные тушки диких животных. И тогда старики поняли, что пришло время снова посылать людей к Хижине.

Долго не выбирали, хоть и не было желающих – старики утвердительно ткнули корявыми пальцами в ближайших к ним молодых парней, определив их дальнейшую участь. После устроили ритуальные проводы, на которых женщины лили слезы, а остающиеся под защитой бетона благодарно жали им руки, называя своими братьями. А на следующий день, они поднялись на поверхность, чтобы выполнить предначертанное. Скорее всего, оставшиеся не рассчитывали увидеть их снова, ведь именно пропав там, на пределах Пустоши, они дадут целый год спокойного существования остальным.

Попрощались. Скупо кивали головами, делая расставание легким, развернулись и пошли каждый к своей цели: пятеро из мертвого леса, навстречу ветрам оголенной мертвой пустыни, другие обратно, под землю.

Они шли второй день, и вокруг них ничего не менялось, кроме того, что они, разделившись «по интересам» заговорили меж собой. Так случилось, что долговязому и неуклюжему Лехе достался в собеседники усталый пожилой мужичек невзрачного вида, по имени Ерофей. А Лопарю, самому не разговорчивому, двое одинаковых с лица, ранее часто встречавшихся в бункере, ни с кем не общающихся, но вечно пьяные. От них и сейчас разило за версту, поэтому, молодому Лехе, часто осуждающий бестолковое пьянство, был не комфортно идти с ними рядом. А потом к нему присоединился Ерофей.

- А что планета, космос, вселенная? Да всем плевать на нас! И вообще, нужно сказать, что все, ты слышишь – все рады-довольны, что человечества нет! Вот и молчат. Молчат не из-за того, что не слышат, а потому, что ждут, когда последние паразиты-люди изведут сами себя. Вот тогда наступит настоящий мир, вот тогда вселенная содрогнется в экстазе самоликования и победы в освобождении. Да ты оглянись, посмотри вокруг. Видишь всю эту разбитую технику, железные машины, лес, прореженный страшным ионным оружием. Я тебе скажу – там тоже люди, такие же, как мы. Только мертвые, давно мертвые. Но они ждут. Знаешь чего? Нас. Тебя и меня. А еще вот этих, - Ерофей кивнул на троих, идущих чуть поодаль, - они тоже из их числа. Из числа мертвых, только пока не знают о том, что умерли. Да, да, мы все уже давно умерли, только нам об этом некому сказать. А все почему? Да потому, что нам Леша, нам похер, живы ли кто-то еще на этой дрянной планетке. Нам похер на них, им похер на нас. Мы думаем, что сожгли их, они думают, что испепелили нас. Так и думаем друг о друге, что нас нет. А если нет, так какая это тогда жизнь, а Леха? – Но Леша молчал, ему никогда не нравились подобные разговоры. Вот он точно знал, что жив, знал потому, что встретил недавно девчонку. Хотя не так – как он мог встретить в бункере, в котором выросло уже третье поколение детей, новую девочку? Конечно, нет – Иринка, как ее звали, была прежней, но вот разглядел он её, увидел в ней что-то такое, словно это был холодный лесной источник в жаркий полдень, новое, освежающее, совсем недавно. И тогда Леша понял, что жизнь прекрасная штука и ради нее, ради Иринки стоит жить!

- А мне вот не плевать. – Откликнулся вдруг Лешка. – Я вот, дядя Ерофей, точно знаю, что я живой. Знаю, что вот, скажем, Лопарь тоже живой, как и ты, как и те двое. – Он кивнул на двоих пьянчуг, ковыляющих возле Лопаря. – Да и там, в бункере все живые. Живые и здоровые, и я так думаю, что все мы проживем долгую и счастливую жизнь! И даже ты, дядя Ерофей.

- Балбес, ты Леха! – Воскликнул Ерофей. – Да я же в том смысле….

- Да, я знаю. – Прервал старика Леша. – Раньше слышал эту историю. Но вот, что хочу тебе сказать, дядя Ерофей. – Голос парня зазвенел металлом, но все еще было понятно, что он не хотел обижать старика. – Я не знаю, как на самом деле было раньше. Но это не от того, что я хочу тебя обидеть, я просто этого не могу осознать. Я не видел, не трогал руками, не пробовал на вкус. Все, что есть у меня и моего поколения – этот мир, и другого я не знаю. Поэтому прошу тебя, дядя Ерофей – будь добр, не рассказывай мне сказок! Я и сам могу тебе их рассказать, да вот хоть про твоих мертвых на том поле, где разбитая военная техника.

В это самое время они проходили бритую наголо опушку леса, на которой скопилась сожженная до черноты древняя военная техника. И если бы сейчас была ночь, то вряд ли они смогли просто так тут пройти – скорее всего, на них попытались бы напасть мертвые. Или ночные исковерканные послевоенные твари. Или того хуже – Чертово Бездонье лопнуло бы пузырем накопленного безумства и сожрало их, пятерых глупцов в своем кислотном чреве. Утопило в своих водах Всех Мучений, а их самих, после того, как вволю наигралось, преобразило в чудовищных призраков, питающихся человеческими душами.

- Было бы любопытно послушать – Выдохнул Ерофей из себя огонь сожаления. Он никак не мог примириться с тем отношением, с каким молодежь принимала его веру в счастливое прошлое и несчастное настоящее. Веру в то, человек остается человеком до самого конца. До самой своей смерти и не способен признать этой самой своей вины. Признать и попытаться исправить свое настоящее, стать другим человеком. С болью он понимал, что ничто не способно повлиять на человека, даже тот факт, что новые обстоятельства, созданные самим человеком, его же и убьют.

- Да, дядя Ерофей, это действительно интересно. – Леша приготовился травить свои сказки. Сказки нового мира.

- Пару лет назад, когда, как говорят, за фермами, ну те, что на нижних ярусах, жила Одержимая Аглая. Только, как говорят старейшины, она не простая была сумасшедшая, а проклята самими порождениями Бездонья. Её, как только она появлялась на жилых уровнях и начинала проповедовать, тут же изгоняли обратно. Конечно, никто не хотел ее смерти, но и побаивались. Поэтому рядом с собой не терпели, но и еду таскали. Как то случилось, что нашелся поддонок, и даже поговаривали, что это один из этих, - Леха кивнул на пьянчуг, - но, как известно – не пойман, не виноват, что изнасиловал бедняжку. Она хоть и утверждала, что её овладел сам дьявол, но в это никто не верил – слишком уж она сама казалась безумной. Но после, спустя несколько месяцев, когда живот ее подрос настолько, что стала заметна беременность, начали происходить несчастья на нижних фермах. Ты, скорее всего слышал все эти истории, про пропажи детей, гибель урожая грибов и странные смерти свиней, которых вроде как потрошили и уносили неизвестно куда внутренние органы. Так бы ничего, может и не связали бы эти события с Аглаей, но вот пропажу детей не могли просто так простить ей. И хотя потом дети все же нашлись, как оказалось эти сорванцы, прошмыгнув мимо спящих дозорных, выскочили наружу и насмотревшись безумств Бездонья, в страхе вернулись. Их тогда для острастки выпороли, как следует, но на решение выгнать Одержимую это уже не могло повлиять – было поздно. Так и выгнали беременную Аглаю на поверхность, да ещё и прокляли. А она была на восьмом месяце. – Леха призадумался на некоторое время, но продолжил. – А еще через пару месяцев она вернулась одна, без младенца. Говорила, что ребенка забрали демоны Чертового Бездонья. Ей, конечно, тогда никто не поверил, да и слушать не стал. Поговаривали, что мол сама от ребенка избавилась. А она все твердила, что демоны, что она их видела так же, как сейчас видит всех людей. Говорила, что демоны эти вовсе на людей не похожи, и что несут они проклятия и беду всему Чертовому Бездонью. Что их приход ознаменует конец всему. Но еще Одержимая сказала, что принимая от неё ребенка, демоны обещали ей, что с ним будет все хорошо.

Её приняли тогда, заручившись обещанием, что перестанет она пугать местных своими сказками, и не будет практиковать свои ведьмовские штучки. Но вот однажды, Федька, озорной мальчишка, лет четырнадцати, особо попав под кураж и не на шутку разыгравшись, влетел в особую комнату, которая соединялась с местом проживания Аглаи. И в комнате этой нашел щелку, сквозь которую он и увидел эту сцену. А картина была самой зловещей. В ней Одержимая, разрезав свой живот и проникнув в рану правой рукой, вытягивала из неё черные шевелящиеся сгустки, которые попадая на пол, оживали и расползались от неё в стороны. Все время Аглая что-то говорила на не знакомом языке, словно это были проклятия. Или колдовала. Федька, испугавшись, что проклятие падут и на него, и заметив его, Одержимая скорее всего его превратит в облученного, исковерканного мутанта, какие сейчас населяют сожженные леса Чертового Бездонья, решил бежать. Но тут Аглая заговорила гортанным человеческим языком, но не своим голосом, понять который Федька уже мог и потому еще задержался. А говорила она следующее, вроде обращаясь к кому-то, но парню не видимому:

- Хижина. Хижину нашла. Она черная, как и все вокруг, все вокруг в пепле. Но она одна уцелела, не понятно как. Вроде деревня тут была. Я зашла в нее. Все разложила, приготовила, дверь заперла, а сама, нашла укромное место, невидимое. Туда спряталась. Ждать стала ребенка. А он все не шел. День прошел, настала полная густая тьма ночи. И я, измучившись, решилась спать, как почувствовала схватки. И боль пришла. Я себя не могла слышать, только ребенка. А он выходить стал. Тогда пришли чудовища. Я их не видела, но чувствовала, а они чувствовали дитя. Поэтому пришли. Убить его и меня. Им нужна была кровь. Я боялась. Сильно боялась. Хотела, что бы ребенок остановился, чтобы боль стихла хотя бы на время. Но это уже нельзя было остановить. И тогда пришел ОН! Огненный демон! Он потребовал мою душу в обмен на спасение ребенка! И я согласилась. Я согласилась отдать свою душу. Отдала то, чем не пользовалась давно, потому что её выжгли люди! Утопили в ненависти и сожгли раскаленным железом злобы! А я к ним испытывала отвращение, словно они черви земляные! Насылала на них раздор и проклятия! А они подчинялись моей воле. И так было, пока демон не овладел мною, и я не разрешилось его дитя. А после душу продала, чтобы спасти его. Я спасла его, что бы ты отблагодарил меня!

Федька услышал, как воздух затрещал разрядами электричества, видел, как натянулись жилы на шее Аглаи, и как потом её разорвало в воздухе. Видел черное мерцание вместо Одержимой и видел, как оно утянулось, словно было облаком в шахту вентиляции.