Читаем Характеристика онлайн бесплатно

Урок математики подходил к концу, Аделаида Ивановна, математичка, собрала на своем столе тетради, классный журнал, засунула все в портфель, посмотрела на окно и сказала:

— Ребята! Торопитесь, побыстрее усваивайте учебный материал! Новый год у ворот!

Я оторопел прямо. Нечего сказать. Четырнадцатое сентября, на улице жарища, вон пацаны в одних майках мяч по улице гоняют, а она — про Новый год!

— Да, ребята, — продолжала маленькая, шустрая Аделаида Ивановна. Глазки ее забегали беспокойно по рядам, ребячья светлая челка запрыгала над сморщенным румяным личиком. Ни дать ни взять — пионерка, только пожилая. Недаром ребята прозвали ее «юный математик». — Да, ребята! Новый год на пороге. Неужели вы не чувствуете запах снега, запах елки?! Чувствуете, ребята? Елка! — вздохнула Аделаида Ивановна. — Я ее как будто вижу, нарядную, всю в лампочках!.. А материал у нас не пройден! Даже не начат, в сущности. Ужас, ужас! Ребята! Если так и дальше пойдет, это будет просто ужасно! Мы должны немедленно…

— Дает наш «юный математик», — шепнул я соседу по парте, Вадьке Белосельскому. — Шуточки, Новый год у ворот. А я купаться было собрался.

Вадька ничего не ответил, не шелохнулся даже. Только покосился на меня прищуренным карим глазом и слегка отвернул свою розовую скулу. Сидит прямо, руки на парте сложены. Слушает речь педагога внимательно, как и подобает прилежному ученику. И подумать только, я с ним раньше дружил… С третьего класса.

В сущности, Вадька просто чурка, а не человек. Особенно уши меня раздражают. Кругленькие, небольшие такие уши, к черепу аккуратно приставлены. Приличные, разумные уши. Бывает, отвернется Вадик, замолчит, вот как сейчас, что ли, а уши как будто за него говорят: «Это все меня не касается, делайте как хотите. Лично я уверен в себе и вообще попусту терять время не намерен…»

И все в таком роде. У меня иной раз руки так и зачешутся, вот бы влепить! Да нельзя. Не маленькие. Девятый класс, не до драк… Едва успеешь уроки выучить, а на другой день вдвое больше навалят… Ничего не поделаешь, двадцатый век, поток информации…

Я бы, между прочим, с удовольствием пожил бы где-нибудь в начале девятнадцатого: бредешь себе тихонько по улице, извозчик плетется, пара-другая прохожих, ну, там, Онегин какой-нибудь катит — «морозной пылью серебрится его бобровый воротник». У забора свинья разгуливает, куры с петухом… Красота! На досуге помечтаешь о том о сем. Что такое вообще человек, чем дышит личность, и всякая такая заумь, о чем сейчас и вспомнить некогда.

Конечно, надолго я бы там задерживаться не стал, но все-таки побывал бы основательно. Отдохнул бы душой, что ли, самоуглубился бы, полюбовался бы на всякие там закаты и восходы, на весну и осень, погрелся бы на солнышке.

А то все некогда. Утром — в школу, в два часа из-за парты выскочишь да дома за уроки засядешь. И вкалываешь чуть не до самой ночи. Уроки выучишь — спать пора. Скукота, словом. Только и живешь, что в каникулы.

Вот и сейчас: звонок уже был, а математичка вроде и не собирается нас отпускать: на доске график начерчен, вот она и принялась восхищаться им:

— Ребята, глядите, как плавно ниспадает эта линия! Я просто не понимаю инертности вашей, вашего равнодушия! Ведь это… Это красота! Глядите, какая в этом поэзия, какая музыка! Да, да, Горяев, не улыбайся, именно музыка!

От доски отступила, руки развела, издали любуется. Голову — то к одному плечу, то к другому. На класс поглядывает, глазки голубенькие блестят, на щеках — ямочки. Юный математик, да и только.

Еще бы не музыка. Мне бы, если один-единственный предмет изучать, тоже, наверное, музыка слышалась бы. У нее ведь одна математика, и все. И та уж давно знакомая. Чем не музыка!

В общем, продержала нас чуть не полперемены: В буфете — очередь, не протолкнешься. Наши постояли немного и — назад, в класс. Я через головы заглянул — недаром рост мой 192 см, — вижу, чего только нет: и пирожки, и мандарины, на бутерброды уж и смотреть не могу, съел бы все разом. И пить хочется.

Кричу:

— Это что за красная жидкость, вон в той колбе? Это, случайно, не В₂О₂?

— Нет, это вишневый напиток, — отвечают.

Пока очередь подошла, буфет совсем опустел. Съел два с колбасой, один с сыром, выпил вишневый напиток…

Выбегаю — в коридоре пусто. Опоздал. Из класса слышен голос физика:

— Нет, это просто полная умственная деградация. Слушай, я тебя про Ерему спрашиваю, почему ты мне все про Фому? Чему равен вектор?..

Заглянул в щелку — у доски торчит Сидоров. Спрашивать с него, все равно что с парты. Молчит да рыбьим глазом на класс поглядывает. У него манера такая, как-то сбоку поглядывать, и всегда одним глазом. Молчит, патлы рыжие за ухо заложил, сразу понятно — подсказки ждет.

— Ну? Из конца вектора проводи горизонтальную составляющую! — подгоняет физик.

А голос подрагивает. Я понимаю: лучше не входить. Нарвешься на неприятность. Подожду звонка. Заглянул еще раз, вижу: Сидоров получил шпаргалку. Физик-то не видит, за столом сидит, зато мне отлично видно, как Сидоров развернул бумажку и крутит над ней своей длинной шеей — изучает. Я отошел от двери. Пожалел, что нет учебника химии, подучил бы пока. Целый урок пропадает.

Впрочем, время прошло быстро, прозвенел звонок. Я отскочил за шкаф, подождал, пока из класса выйдет педагог, и тут отмочил такую штуку, которая ребятам надолго запомнилась. Мне-то шуточка эта вышла боком. С нее и начались мои мытарства.

Знаете, как изображают Фантомаса? Собственно, это я придумал. Надо всего-навсего натянуть горловину свитера на лицо, вроде маски, рукава тоже спустить, чтобы руки как в перчатках были, нос, щеки свитером обтянет — чем не Фантомас? Благо, свитер-то у меня под пиджаком темно-зеленый, с длинной горловиной, подходящий как раз… Потом надо медленно войти в помещение и передвигаться там плавным шагом, загребая то одной, то другой лапой, как аквалангист под водой. Главное, движения должны быть замедленные, как на рапидной съемке.

Когда неожиданно к вам входит детина ростом в 192 см, с зеленой рожей и начинает этак вкрадчиво, но вместе с тем и стремительно носиться по комнате, будьте уверены, впечатление получается умопомрачительное… Я уж проверял не раз. Девчонки прямо-таки визгом исходят, ребята с хохоту падают. Словом, выходит здорово. Только в нашем классе я еще не дебютировал. Как-то не до этого было.

Едва физик повернулся спиной и пошел по коридору, я натянул свитер до самой макушки и нырнул в класс. Прошелся скользящим шагом вокруг стола раз, другой… Что такое? Вместо визга и хохота — тишина, сдавленное фырканье.

Я еще больше стараюсь, чуть не летаю по классу. Указку схватил, «антенну» к столу пристраиваю… В чем дело? Все сидят на местах, тихонько посмеиваются.

Сдернул тогда свитер с лица, гляжу. И что же? На последней парте сидит завуч, Анна Леонтьевна, и этим спектаклем любуется… Тут все грохнули, и хохотали битых полчаса. Видно, лицо у меня такое было…

С Анной Леонтьевной шутки плохи, все это знают. Перед ней Сидоров стоял, как раз с него стружку снимали. Ясное дело, теперь все внимание перешло на меня. А Сидоров так смеялся, что все патлы с затылка свесились на лицо и прыгали, как бахрома на штанах ковбоя, когда тот чешет на мустанге по прерии.

Главное, на уроке-то я отсутствовал. Уважительных причин никаких не было, а хулиганская выходка налицо. Досталось мне основательно, я потом сто раз пожалел, зачем затеял всю эту кутерьму. В конце концов Анна Леонтьевна объявила, что школа ни в коем случае не сможет дать мне удовлетворительную характеристику. А без характеристики просто невозможно поступить в институт. Словом, куда бы я ни сунулся со своими документами, всюду мне теперь — от ворот поворот.

Нечего сказать, влип. Настроение у меня совсем испортилось. Уроки кончились, я и этому не рад. Сижу, в портфеле роюсь. А Вадик, сосед, и говорит:

— В архитектурный, конечно, тебе и соваться нечего. Попробуй в театральное училище. Покажи им Фантомаса, вполне возможно, что зачтут.

И лицо такое сделал, скромное и благородное. Тетрадочки в портфель положил, замок защелкнул, на пухлом подбородке складка обозначилась, коротенький нос и рот собрались в этакую мордочку. В крепенькую, квадратную и, в общем-то, весьма умненькую мордочку.

Ребята собирались домой, девчонки наскоро записывали уроки, договаривались о чем-то, все обо мне забыли. И я почувствовал себя заброшенным, одиноким, хоть вой, хоть вовсе домой не являйся. И дернуло же меня фантомасничать!

Дома я рассказал маме всю эту историю. Мама как раз на вечерние занятия собиралась, она у меня преподаватель. Немецкий язык в институте преподает.

— Ты с ума сошел! — удивилась мама. — Вот еще не было печали!

Мама припудривалась перед зеркалом, и теперь она то ругала меня, то снова пудрилась.

— Ты и не представляешь себе, как трудно поступить в вуз! Мне пришлось разыскать одну знакомую, которую я уже лет двадцать не видела. (Мах, мах пуховкой.) И только для того, чтобы она познакомила меня с репетиторами, знающими требования твоего института… Ты отдаешь себе отчет, во что обойдется твое поступление в вуз?

— К черту! — заорал я. — У меня по всем предметам четверки да пятерки! На что мне репетиторы? Что я, хуже других? Не хочу репетиторов!

— Глупости! — прикрикнула мама. — Может быть, ты и не хуже, да другие-то, вдруг — окажутся лучше! (Мах, мах! Коробка с пудрой выпала из рук, запорошило весь туалетный столик.) В общем, чтобы не было никаких историй! Понимаешь? Никаких историй больше! И характеристику чтобы хорошую получить! Не удовлетворительную, а хорошую! Вот!

Мама схватила сумочку, заглянула в нее и направилась к двери.

— Да-а, хорошую! — заныл я. — Напишут мне теперь хорошую, как же!..

— Старайся! Общественную работу выполняй, в кружки какие-нибудь запишись. И, главное, без фокусов! — Мама остановилась в коридоре, обернулась, взглянула на меня: — Никаких драк, никаких глупостей!

— А если хулиганы пристанут, что же я тогда…

— Беги. С твоими-то ногами длинными, да не удрать, — просто позор. Но в драку ввязываться не смей!

И мама ушла.

Я засел за математику. Ничего не клеилось. Из головы не выходила проклятая характеристика. К тому же задача попалась ломовая какая-то, все мозги себе сломал.

Нет, подумать только, что это будет за жизнь! В кружки какие-то записываться. В какие кружки? Плясать, что ли, начать? Или вязать кофточки вместе с девчонками? Может быть, в хоровой коллектив податься? Петь-то легче всего… Я представил себе наш общешкольный хор: в первом ряду девчонки — белые блузки, синие юбки. А во втором — Сидоров со своими рыжими патлами да двухметровая каланча — я. Так мне почему-то представилось… Цирк, смехота. Нет, уж лучше кофточки вязать.

Да где времени взять на разные там кружки? Общественную работу я и так выполняю: делаю рисунки для стенгазеты, карикатуры, рамочки всякие, одним словом, оформление. Да к этому привыкли давно, не замечают, вроде так и надо. И правда, кто же, кроме меня? Я — лучший художник в классе…

Да-а… Прибавить придется пару нагрузочек, не иначе…

Этой ночью я спал плохо. Снилась проклятая характеристика.

Утром меня подозвала к себе Нина Харитоновна, наш классный руководитель.

— Горяев, я слышала, ты вчера опозорил весь наш класс, — сухо сказала она, и на лице у нее сразу вспыхнули красные пятна.

— Да я, Нина Харитоновна, ей-богу…

— Поздно каяться. Об этом поговорим после, — остановила она. — Имей в виду, это отразится на твоей характеристике.

— Я… Я постараюсь загладить. Так вышло, понимаете, я и сам не ожидал!

— Не ожидал! Подумать только, не ожидал! Уж если ты и сам не ожидал, так чего же ожидать другим! Да! Чего ждать от тебя коллективу, педагогам, родителям? Ты подумал хоть об этом?

Я смотрел на лицо Нины Харитоновны, а красных пятен на нем становилось все больше, — и молчал. Да и что тут скажешь. Молчать — самое лучшее! Я молчал бы и дальше, если бы не выручил звонок.

— В общем, так. Встает вопрос о твоей характеристике. Обсуждать сейчас — недосуг. Ты должен доказать делом. Возьми этот адрес, вот заявка, и после школы поезжай на кинофабрику, договорись о просмотре учебного фильма…

Я обрадовался. Съезжу туда, и баста. Зачтут за общественное поручение, и весь инцидент забудется…

Ехать пришлось часа полтора, с двумя пересадками. Там была очередь, так что потратил часа полтора, чтобы оформить заявку. Обратно — снова полтора часа.

В общем, когда я вернулся домой, уже стемнело. Только сел за уроки, позвонил Вадька:

— У тебя задача четыреста первая получилась? Какой ответ?

— А почем я знаю? Я еще ни черта не успел. Поручение выполнял.

— А-а! Прискорбный случай, — посочувствовал Вадька. — Ну, привет. Не забудь, завтра сдавать сочинение.

И повесил трубку.

Конечно, я понял, что это он нарочно. Не удержался, чтобы не съехидничать. Ну, черт с ним. И я принялся за работу. Изложил своими словами статью Салтыкова-Щедрина, вставил кое-какие фразы из учебника, ничего, сойдет… Главное, сдать сочинение обязательно завтра. Иначе придется беседовать с Ниной Харитоновной, потому что она-то и ведет у нас литературу.

Закончил в одиннадцать. Потом принялся за остальные уроки. В общем, к двум часам ночи почти все было готово.

Мама давно уже десятый сон видела, когда я улегся наконец спать.

Время шло. Я старался как только мог. На разные поручения сам напрашивался, за два месяца пять стенгазет оформил, на все экскурсии ходил, отстающему Сидорову помогал.

Этого черта Сидорова приходилось ловить в толпе около кинотеатра, домой тащить да за уроки засаживать… Сам-то я уж позабыл даже, когда последний раз в кино ходил…

Однажды после уроков нас задержала Нина Харитоновна. Надо было обсудить вопрос о классном вечере. Обыкновенный вечер, с танцами, с постановкой… Решили показать несколько сцен из гоголевского «Ревизора». Распределили роли, мне дали Ляпкина-Тяпкина. Оформление сцены, декорации, конечно, тоже поручили мне… Вечера всегда оформлял я. Ничего не поделаешь — лучший художник…

А потом Нина Харитоновна заговорила о танцах.

— Смотреть обидно, — начала она, — как наши мальчики прямо-таки постыдно прячутся за спину друг друга, лишь бы девочек не приглашать. Однажды Сидоров даже под стол полез, когда Зоя Копыткова пригласила его на вальс. Стыдно! На прошлом вечере — все, как тараканы, забились по углам, одни девочки танцуют друг с другом.

— Мы же отдохнуть пришли, — бормотнул на последней парте Сидоров.

— Вот-вот. Инвалид первой группы нашелся. Ты и сейчас отдыхаешь, развалился на парте, как на диване.

Тут выскочила Тося Хохлова.

— Нина Харитоновна! Позвольте мне высказаться по этому вопросу!

Она маленькая, тоненькая, Тося эта, прямо кукла, и все время вертится, когда говорит. Получается вроде кукольного театра.

— Ребята! — запищала Тося. — Я считаю, что пора покончить с такими танцами. Танцы с однородным полом! Что это за танцы! Надо взяться как следует за наших мальчиков, заставить их вести себя нормально! У нас не мальчики, а психи какие-то!