Читаем Хайматохаре онлайн бесплатно

Ваше превосходительство соблаговолило приказать, чтобы мой друг, господин Браутон, принял участие в экспедиции, которая снаряжается на Оаху, в качестве естествоиспытателя.

Давно я лелеял заветнейшее желание вновь посетить Оаху, ибо краткость моего последнего пребывания там не позволила мне довести до известного завершения многие из моих чрезвычайно примечательных естественноисторических наблюдений. Теперь это желание стало вдвойне живее, ибо мы оба, я и господин Браутон, неразрывно связаны друг с другом нашей наукой, общими исследованиями, мы издавна привыкли совместно вести наши наблюдения и, мгновенно делясь ими, помогать друг другу. Посему я и прошу Ваше превосходительство дать мне разрешение сопровождать моего друга Браутона в экспедиции на Оаху.

С глубоким почтением и проч.

Р. S. К просьбам и желаниям моего друга Мензиса я присовокупляю и свои, дабы Ваше превосходительство соблаговолило разрешить ему отправиться вместе со мной на Оаху. Лишь вместе с ним, лишь если он с неизменной любовью будет разделять все мои устремления, я смогу совершить то, чего от меня ожидают.

С глубоким удовлетворением я отмечаю, что Вас, господа, Ваша наука связала такой сердечною дружбою, что от этого прекрасного союза, от этой общности стремлений можно ожидать самых богатых, самых великолепных плодов. По этой причине я, хотя команда корабля «Дискавери» уже целиком подобрана, разрешаю господину Мензису принять участие в экспедиции на Оаху и немедля отдам капитану Блаю соответствующие распоряжения.

Ты прав, мой дорогой друг, когда я писал тебе в последний раз, меня иногда терзали приступы сплина. Жизнь в Порт-Джексоне вызывала у меня величайшую скуку, с мучительной тоской я вспоминал о моем чудесном рае, моем прелестном Оаху, который я покинул лишь недавно. Мой друг Браутон, человек образованный и к тому же добродушный, был единственным, кто мог меня развеселить и ободрить для занятий наукой, но и он, как и я, стремился прочь из Порт-Джексона, где мало что могло питать наш порыв к науке. Если не ошибаюсь, я уже писал тебе, что королю Оаху, по имени Теимоту, был обещан прекрасный корабль, который надлежало построить и оснастить в Порт-Джексоне. Это было исполнено, капитан Блай получил приказ доставить корабль на Оаху и задержаться там на некоторое время, чтобы упрочить дружественный союз с Теимоту. Как забилось мое сердце от радости, ибо я решил, что я, несомненно, тоже поеду; но меня, как гром с ясного неба, поразило решение губернатора, что Браутон должен готовиться к плаванию. «Дискавери», предназначенное для экспедиции на Оаху, — не слишком большое судно, не приспособленное к тому, чтобы взять, кроме самой необходимой команды, еще и пассажиров, тем меньше было у меня надежды, что мое желание сопровождать Браутона осуществится. Однако этот благородный человек, столь искренне преданный мне сердцем и душою, так деятельно поддержал мои намерения, что губернатор дал свое согласие. Из пометы в начале моего письма ты видишь, что мы оба, Браутон и я, уже в пути.

О, какая чудная жизнь мне предстоит! Грудь моя вздымается от надежды и томительного нетерпения, когда я думаю о том, как ежедневно, даже ежечасно природа будет мне открывать свою богатую сокровищницу, чтобы я мог то одну, то другую никем не изученную редкость присвоить себе, назвать моим никем не виданное чудо!

Я вижу, как ты иронически посмеиваешься над моим энтузиазмом, слышу, как ты говоришь: «Ну да, он вернется с новым Сваммердамом в кармане, но если я его спрошу о склонностях, нравах, обычаях, об образе жизни тех чужеземных народов, которые он повидал, если я захочу узнать подробности, которых нет ни в одном путевом дневнике, которые передаются только из уст в уста, — тогда он покажет мне два-три плаща и несколько коралловых бус, а кроме этого ему сказать будет нечего. Ради своих клещей, своих жуков, своих мотыльков он забывает о людях!»

Я знаю, тебе кажется странным, что моя страсть к науке увлекла меня именно в царство насекомых, и я, в самом деле, могу тебе на это ответить лишь одно: предвечная власть столь глубоко укоренила именно эту склонность в моей душе, что лишь в этой склонности и может проявиться все мое «я». Но ты не можешь упрекнуть меня в том, что я из-за этой страсти, которая тебе кажется странной, забываю людей, тем паче друзей, родных. Никогда я не уподоблюсь тому старому подполковнику, голландцу, который… Но, чтобы обезвредить сравнение, которое тебе придется сделать между мной и этим стариком, я расскажу тебе подробно ту примечательную историю, которая мне только что пришла на ум. Старый подполковник (я познакомился с ним в Кенигсберге), знаток насекомых, был самым ревностным и неутомимым испытателем природы, какой когда-либо существовал. Весь прочий мир для него умер, и единственное, чем он выделялся в человеческом обществе, была невыносимая, смешная скупость и идея фикс, что его когда-нибудь отравят белым хлебцем. Если я не ошибаюсь, такой хлебец немцы называют «булкой». Такой хлебец он сам выпекал себе каждое утро и, когда его приглашали к столу, брал его с собой, и его было нельзя заставить попробовать другого хлеба. Как доказательство его безумной скупости, достаточно будет поведать тебе, что он, человек достаточно крепкий невзирая на свой возраст, ходил по улицам с далеко вытянутыми руками, чтобы… старый мундир не протирался, но был в идеальной сохранности! Но к делу! У этого старика на всей земле не было ни одного родственника, кроме младшего брата, который жил в Амстердаме. Тридцать лет братья не виделись; тут амстердамец, охваченный желанием еще раз повидать брата, собрался в Кенигсберг. Он входит в комнату старика. Старик сидит за столом и рассматривает, низко наклонив голову, маленькую черную точку на белом листе бумаги. Брат издает громкий крик радости, он хочет упасть в объятия старика, но тот, не отводя глаз от своей точки, машет ему рукой, повелевает настойчиво:

«Тсс-тсс-тсс…» Молчанье. «Брат! — восклицает амстердамец. — Брат, чем ты занят?! Перед тобой Георг, твой брат, приехавший из Амстердама, чтобы после тридцатилетней разлуки еще застать тебя в живых!» Но старик неподвижен, он шепчет: «Тсс-тсс-тсс… Зверек умирает!» Лишь теперь амстердамец замечает, что черная точка — это маленький червячок, который корчится и извивается в смертельных конвульсиях. Амстердамец из уважения к пристрастиям брата тихо садится с ним рядом. Но когда проходит час и старик ни разу даже не глядит на брата, тот нетерпеливо вскакивает с места, с грубым голландским ругательством выбегает из комнаты, сразу же садится в экипаж и едет обратно в Амстердам, а старик попросту ничего этого не замечает!.. Спроси, Эдуард, себя самого, если бы ты внезапно вошел в мою каюту и застал меня пристально наблюдающим какое-нибудь удивительное насекомое, буду ли я и дальше неподвижно наблюдать за насекомым или брошусь тебе в объятия?

Подумай, мой дорогой друг, и о том, что царство насекомых — самое удивительное, самое таинственное в природе. Если мой друг Браутон занят растительным и в совершенстве развитым животным миром, то я избрал для себя заповедную область странных, не поддающихся изучению существ, которые являются переходным, связующим звеном между теми двумя царствами. Будет! я кончаю, чтобы не утомить тебя, и добавлю только, дабы успокоить и вполне примирить со мною тебя и твой поэтический дух, что один остроумный немецкий писатель назвал насекомых, блистающих чудесными переливами красок, — цветами, улетевшими на волю. Насладись этим сравнением.

Но, собственно говоря, — отчего я так многословно оправдываю мои склонности? Разве не с целью уговорить самого себя, будто меня неотразимо влечет на Оаху лишь обычная тяга к познанию, что во мне нет странного предчувствия какого-то небывалого события, которому я и следую? Да, Эдуард, именно в эту минуту подобное предчувствие охватывает меня с такой силой, что я не способен писать дальше! Ты сочтешь меня неразумным мечтателем, но это именно так, в моей душе ясно обозначено, что меня на Оаху ожидает величайшее счастье или неминуемая гибель!

Нет! Я не мечтатель, но есть предчувствия, — предчувствия, которые не обманывают! Эдуард, я счастливейший человек под солнцем, и сейчас — высшее мгновение моей жизни. Но как тебе обо всем рассказать, чтобы ты в полной мере почувствовал мое блаженство, мой невыразимый восторг? Я успокоюсь, я попытаюсь и, возможно, смогу подробно тебе описать, что же произошло.

Недалеко от Хана-руру, резиденции короля Теимоту, в которой он дружелюбно нас принимал, есть прелестная роща, туда я и отправился вчера, когда солнце уже стало заходить. Я намеревался, если удастся, поймать очень редкого мотылька (его название вряд ли тебя заинтересует), который начинает свое безумное круженье после захода солнца. Воздух был душен, напоен сладостным ароматом цветущих трав. Когда я вышел в лес, я почувствовал странную и сладкую робость, меня сотрясала таинственная дрожь, искавшая исхода в страстных вздохах. Ночная птица, указывавшая мне дорогу, взлетела прямо передо мною, но мои руки бессильно повисли, словно окоченев, я не мог сдвинуться с места, следовать за ночной птицей, исчезнувшей в лесу. Тут словно незримые руки увлекли меня в кустарник, который приветил меня своим шелестом и шумом, словно нежными словами любви. Едва его раздвинув, я вижу… — о, Небо! — на пестром ковре из сияющих голубиных крыльев лежит самая изящная, красивая, прелестная обитательница островов, какую мне довелось видеть когда-либо! Нет! Лишь ее очертанья свидетельствовали, что милое существо принадлежало к племени здешних островитянок. Цвет, повадки, внешность — все было совсем другое. Мое дыхание замерло от блаженного страха. Я осторожно приблизился к малютке. Казалось, она спала… Я взял ее на руки, я унес ее с собою — заветнейшее сокровище острова было моим! Я назвал ее Хайматохаре; оклеил ее крошечную комнату золотой бумагой, устроил ей ложе из пестрых, блестящих голубиных перьев, на которых я ее нашел. Кажется, она меня понимает, угадывает, чем она стала для меня! Прости меня, Эдуард, — я прощаюсь с тобою — я должен взглянуть, чем занято мое прелестное существо, моя Хайматохаре, — я открою ее маленькую комнату. Она лежит на своем ложе, она играет пестрыми перышками. О, Хайматохаре! Прощай, Эдуард!