Читаем Аргентина: роман-эпопея: Кн. 3. Кейдж онлайн бесплатно

Подражание Паулю Целану

Серый пепел заката — мы дышим им вечером,

мы дышим им утром и днем, мы дышим им ночью,

мы дышим им, дышим,

мы сыплем его в могилы, лежать в нем покойно,

червь находит счастье в земле,

свободен путь для штурмовых колонн,

над всей Испанией — безоблачное небо.

Бомбы слепы и глухи, они падают на Мадрид в полночь,

красная планета Аргентина, небо разверзлось,

мы кричим беззвучно, прощайте, камни соборов,

небо разверзлось, они летят навстречу земле,

бомбы — всегда панацея,

радость, дивной искрой Божьей ты слетаешь с небес.

Свободен путь для штурмовых колонн,

четыре идут на город, пятая ждет,

червь в земле находит счастье,

прости нас всех, Мадрид,

пленные копают могилы,

серый пепел заката, в нем лежать покойно,

ставят к стене, приказ отдают:

в круг сольемся братский, тесный,

этот круг — весь Божий свет,

прощайте, камни соборов,

Европе нет дела, она шьет саван.

Серый пепел заката — мы дышим им ночью,

мы дышим им утром и днем, мы дышим им вечером,

мы дышим им, дышим,

над всей Испанией — безоблачное небо.

Свободен путь для штурмовых колонн,

бомбы слепы и глухи,

они падают в полночь, небо разверзлось,

прощание с Каталонией,

алонз анфан де ля патри,

мы кричим беззвучно, прощайте, камни соборов,

красная планета Аргентина,

твой грязный саван, Европа,

мы сыплем пепел в могилы, лежать в нем покойно,

червь находит счастье в земле.

Четыре колонны идут на город.

мертвые танцуют танго, красная планета Аргентина,

глубже втыкайте лопаты,

червь находит счастье в земле,

в круг сольемся братский, тесный,

этот круг — весь Божий свет.

Серый пепел заката — мы дышим им ночью,

мы дышим им утром и днем, мы дышим им ночью,

мы дышим им, дышим,

бомбы слепы и глухи, красная планета Аргентина,

твой грязный саван, Европа,

бомбы падают в полночь, безоблачное небо,

прости нас всех, Мадрид.

Франция — серые пуалю, серый пепел,

алонз анфан де ля патри,

алонз анфан,

могила усыпана пеплом, мягко там и покойно,

червь находит счастье в земле.

Серый пепел заката — мы дышим им ночью,

мы дышим им днем, повсюду наши флаги,

Каталония и Наварра,

алонз анфан,

мы дышим им вечером, утром,

мы дышим им, дышим,

червь в земле находит счастье,

четыре колонны идут на город, прощайте,

встретят свинцовою пулей, ее не оспоришь,

червь находит счастье в земле,

алонз анфан,

бомбы слепы и глухи, красная планета Аргентина,

над всей Испанией — безоблачное небо,

могила усыпана пеплом, бомбы падают в полночь,

и мы видим во сне, что повсюду флаги,

и что свободен путь для штурмовых колонн,

четыре идут на город, пятая ждет,

безоблачное небо.

Красная планета Аргентина,

твой грязный саван, Европа![1]

1

Ночь — что стекло в белесой дымке фар. Цвета исчезли под холодным светом, и мухой в прибалтийском янтаре авто в ночи завязло. На пределе ревел мотор, и черные деревья летели вдаль, но двигалась дорога, не «мерседес»[2]. Стеклянный негатив, навечно утопив в своих глубинах, не отпускал, размазывая в плоскость машину и людей. И верх, и низ исчезли. «Тогу богу»[3], как сказано в Писании. Аминь! Под веками все то же, лишь огонь меняет цвет и подступает ближе.

Спасенья нет, пусть не твоя вина, что ты родился сыном колдуна.

* * *

Гауптштурмфюрер СС[4] Харальд Пейпер мельком позавидовал сидевшему за рулем Хуппенкотену. Для сына юриста ночь — всего лишь ночь, огонь — электричество, их позднее путешествие — обычное служебное задание.

— Скучновато, — чуткий Хуппенкотен отреагировал на взгляд. — Радио, что ли, включить?

Протянув руку, щелкнул пластиковым переключателем, повернул, ловя волну. Разбуженный радиоприемник обиженно захрипел, и Харальд Пейпер бросил еще одну монетку в невидимую копилку. Две! Напарник, всего лишь унтерштурмфюрер, из новоиспеченных, обратился, не упомянув звания, словно к другу-приятелю. И разрешения не спросил. Мелочь, но прежде отпрыск адвоката из маленького Опладена такого не позволял, именуя командира даже не по званию — «шефом». Был шеф, да весь вышел, утонул, мухой в янтаре. И чтобы заметить это, не надо быть потомственным колдуном.

...Шварцкольм, твердыня сорбов, отчий дом. Потом он станет немцем — но потом.

Ему — тринадцать лет, и Катарине-соседке столько же. Первая любовь, внезапная и обреченная, как слишком рано проклюнувшийся мартовский подснежник.

В ее глазах — холодный зимний свет. Слова — снежинки. И надежды нет.

— Ты очень хороший парень, Гандрий, но нам нельзя видеться. Все вы, Шадовицы, колдуны, с вами знаться — нечистому поклоны класть. Не приходи больше.

Тринадцать лет... Он бы не удержался, заплакал, но Катарина внезапно обняла, прижалась щекой к щеке...

Весна настанет, и весна пройдет. Промчались годы, но на сердце — лед.

Когда выбирали имя для дочки-одуванчика, он постарался, чтобы жена сама предложила уважить богатую, но скупую тетку, Катарину-Елизавету. Не слишком трудно — простой этюд для разведчика-но-вичка. Гандрий Шадовиц, давно уже ставший Харальдом Пейпером, новичком отнюдь не был.

Жена учила Одуванчика французскому, он же, наплевав на конспирацию, родному сорбскому.

— Katarina, i neka izache sa tajnim jezikom! Samo za tebe i mene?[5]

— Tvoja tajna jezika? — дочь сдвинула светлые бровки. — Hochu da!

А совсем недавно он попытался спросить Одуванчика о зеленом свете под веками. Очень осторожно, чтобы не напугать.

...Стекло, огонь, машина, зелень, ночь. О Боге он не думал, вспомнил дочь...

— Ага, наконец-то!

Радиоприемник, отхрипев и отмяукав, разразился веселым русским фокстротом.

— Peter Leshhenko, — вставил свое сын юриста. — Славянин, а слушать приятно. Говорят, среди его предков — римляне, так что неудивительно. Интересно, о чем он поет?

И снова ни «шефа», ни «гауптштурмфюрера». Харальд Пейпер предпочел промолчать, хотя русский знал неплохо, а с Петром Константиновичем Лещенко был знаком не первый год.

Не выдержал — и прикрыл веки, погружаясь в пропитанную зеленым огнем пучину. «...Все вы, Шадовицы, колдуны, с вами знаться — нечистому поклоны класть».

В зеленой бездне не найдешь угла. А Смерть гналась за ним — и догнала.

2

От трапа уцелели три мокрые ступеньки, остальное съел туман. Белесая стена, подсвеченная желтым огнем прожектора, заслонила и близкий причал, и лежащий за ним город. Ни моря, ни земли, ни неба, лишь стылая, дышащая холодной сыростью вата. Даже Мать-Тьма отступила, отдавая мир неясному колышущемуся сумраку. Хочешь — ныряй прямо с головой, хочешь — отступай, прячься в привычном полумраке маленькой каюты...

— Уже все сошли, мисс![6] — прогудело откуда-то слева.

Мухоловка кивнула, благодаря, застегнула верхнюю пуговицу легкого плаща. Поежилась. Приплыла, считай, прямиком в зиму, хоть на календаре всего лишь начало сентября. Пассажиров, решившихся уйти в туман, немного, едва ли десяток. Гавр — порт промежуточный, короткая стоянка перед пунктом назначения — британским Ливерпулем. На то и расчет, мало кому интересны транзитные пассажиры ничем не примечательного старика-парохода с кофейным названием «Арабик». Таких у компании «Кунард Уайт Стар Лайн» по дюжине на каждой океанской линии. Грузопассажир — значит, и смотреть в первую очередь будут груз, люди — только довесок. Потому и пристали не к пассажирскому причалу, к грузовому, и то не главному.

Пора!

Девушка пристроила поудобнее трость в руке, сжав влажное на-вершие, и мельком пожалела об оставленном в каюте привычном костыле. Не хотелось возвращаться калекой... По палубе двигаться легко, если не слишком торопиться, ступеньки — дело совсем иное. Она осторожно шагнула вперед, на мокрый металл.

— Мисс?! — вновь прогудело сбоку, на этот раз с явной обидой. — А мы зачем, мисс?

Ответить не успела — палуба ушла из-под ног. Ее не взяли на руки, просто приподняли, ухватив за плечи, как поднимают над землей ребенка. Миг — и пахнуло туманом. Где-то внизу гудело потревоженное железо, а под ухом мощно и ровно дышала паровая турбина — тот, кто взял ее на руки, не слишком утруждался лишним весом.

— Пограничники внизу, мисс, — гудок исчез, став негромким тревожным свистком. — И таможня там же. Но цепляться не станут, знакомые.

— Спасибо.

Каждому, даже самому закоренелому грешнику, положен ангел-хранитель. У Анны Фогель, пассажирки первого класса грузопассажирского парохода «Арабик», таковых оказалось целых два. Один, немолодой рыжий матрос-ирландец двухметрового роста, сейчас транспортировал ее вниз, второй, невысокий юркий мулат, помощник корабельного кока, уже на причале с ее чемоданом и сумочкой. Откуда взялись, ей никто не стал объяснять. Подошли в первый же день рейса, улыбнулись, представились.

— Можете рассчитывать на нас, мисс!

Опекали незаметно, но плотно. Секретный агент Мухоловка сразу же оценила класс. Профессионалы!

Значит, и на причале все будет в порядке. Собственно, волноваться нечего, она сойдет на землю свободной Франции, а главное с ней самый надежный друг — документ с гордым белоголовым орлом.

«Фройляйн! Вам незачем беспокоиться. Я гражданин США, у меня есть паспорт...» — сказал ей при знакомстве симпатичный лопоухий парень. Когда это было? В мае? А словно целая жизнь прошла, и не одна. Тогда, под пистолетные выстрелы, слова о документе от дяди Сэма звучали не слишком убедительно. Теперь же...

— Осторожно, мисс!

Приземлилась! В руку легла спасительница-трость. Здравствуй, прекрасная Франция!

— Добрый вечер, мадемуазель. Позвольте ваши документы.

Уже по-французски, с казенной вежливостью.

Граница!

* * *

Национальный Комитет — дюжина перепуганных до синевы эмигрантов — потерял дар речи, когда она заявила, что едет в Европу. Беглецов, до сих пор не верящих, что уцелели, одна мысль о подобном приводила в ужас.

— Это же очень опасно, фройляйн Анна! У нацистов всюду агенты, а вы назвали Гитлера таким плохим словом, да еще и в прямом эфире...

Однако возражать не стали, кому-то требовалось перешагнуть океан. Без связей с Родиной Национальный Комитет — всего лишь кучка бессильных болтунов. Помочь братья-эмигранты ничем не могли, лишь собрали немного денег. Мухоловка не слишком на них и рассчитывала, у нее уже были надежные друзья. Не особо приметные, как эти двое на пароходе.

— Поздравляю с прибытием на землю Французской республики. Добро пожаловать, мадемуазель Фогель!

Вот и еще один друг — белоголовый, в твердой обложке. Паспорт даже не пришлось доставать, его вручил пограничнику мулат, носитель сумочки. Офицер, служака опытный, быстро перелистал страницы, подсвечивая фонарем, затем прицелился неведомо откуда взявшейся печатью. Шлеп! Вернул — не ей, а все тому же мулату. Негромко щелкнул замочек.

— Вам вызвать такси, мадемуазель?

Таможенник, тоже мужчина с опытом, даже не стал смотреть на ее новенький чемодан дорогой желтой кожи. Проигнорировал, зато зацепился взглядом за трость.

— Это грузовой причал, мадемуазель, до города далеко, больше десяти километров. Сейчас уже ночь...

— Спасибо! Меня должны встретить.

Оставалось поблагодарить служивых и попросить друзей-мат-росов отнести ее вещи подальше, в самое сердце тумана. Чемодан приземлили на относительно сухой пяточок в центре желтого прожекторного пятна. Мулат, белозубо усмехнувшись, вручил внезапно потяжелевшую сумочку. Девушка, взвесив ее в руке, улыбнулась в ответ.

...Карманный Mauser М.1910, в просторечии «номер один». Порядок!

Попрощались. Пожали друг другу руки.

— Успешной работы, мисс! Будем загибать за вас пальцы!..

Сначала туман поглотил рыжего ирландца, затем улыбчивого мулата. Колыхнулся неслышно...

Анна Фогель вернулась.

3

Что страшнее больного зуба? Два — и оба болючие до полного омерзения. Один сверху, слева, второй снизу...

Ой-й!..

— No-no! — сказал он бармену, не слишком следя за речью. — Таковое не изволю, thanks. Сочтите за любезность поискать что-нибудь покрепче. Буду вельми признателен, уважаемый мсье. Whiskey у вас имеет место быть? Oh, yeah! Самый обычный whiskey, можно без water.

Пока говорил, боль пряталась — потому и не жалел слова. Бармен, явно не оценив, взглянул кисло. В самом центре Парижа, на бульваре Сен-Жермен, требовать виски? Варвары-янки!

Отношение он прекрасно уловил, но задираться не стал. Зубы, и верхний, и нижний, дружно выдали новый импульс...

Ой-й-й!..

Виски все же нашелся — в темной бутылке с крайне подозрительной этикеткой. Дома на такое он смотреть бы не стал, отвернулся. Но здесь вам, извините, не там.

— No-no! Не рюмку, please. Glass. Э-э... Стакан! Yeah!.. Да, полный, до краев.

Бармен спорить не стал, однако — поглядел. Собственно, никакой не бармен, но как именуется тип за стойкой во французском брассери, сиречь в «пивоварне», забылось. Верхний зуб, нижний зуб...

Ну, cheers! Вот вам, мерзавцы!..

От первого же глотка немного полегчало, боль, съежившись, отступила, однако Кристофер Жан Грант (для коллег — Крис, для немногих близких — Кейдж) по-прежнему чувствовал себя несчастней некуда. И зубы, при всей их мерзкой злокозненности, были лишь последней тяжелой каплей.

...Невысок, не слишком силен, на носу стеклышки «минус три», пиджак, купленный перед самым отъездом в магазине на 34-й стрит, сидит косо, левое плечо горбом выпирает. А еще завернули его статью, над которой он, горе-репортер еженедельника «Мэгэзин» работал всю последнюю неделю, а еще...

— Там есть свободное место, мсье. Во-о-он в том углу!

Бармен, который вовсе не бармен, был рад отфутболить подальше варвара-янки.

* * *

«Пивоварня» на Сен-Жермен именовалось «Липп» и была чем-то неимоверно знаменита. Чем именно, Крис Грант, пусть и профессиональный репортер, не слишком задумывался. Само собой, грифельные доски вместо привычного меню, само собой, портреты знаменитых посетителей на стенах. Присматриваться Крис не стал, но Эрнеста Хемингуэя узнал сразу, благо знакомы, и знакомы неплохо. Эрнест, кажется, даже поминал это брассери — в числе прочих, где приходилось гудеть.

— Париж — праздник, который всегда с тобой, — изрек старина Хэм, когда они в последний раз вместе приговаривали бутылку виски (настоящего, не этой гадости чета!). — Ты же из Нового Орлеана, Кейдж, малыш? Вот и представь себе ежедневный карнавал. Честно скажу, спятить можно уже через неделю.

Глотнув от души, добавил, как человек знающий:

— Только, Кейдж, не вздумай клевать на тамошних мадам. Лучше с собой привози, это я тебе точно говорю.

Малыш Кейдж (рост — 5 футов и 4 дюйма) поглядел на маститого коллегу (на четыре дюйма выше, а уж плечи!) с немалым уважением и не без зависти. У Хэма женщинами набиты все карманы — и еще целый табун стучит каблучками на подходе. Легко ему, жизнелюбу, советы давать!