Читаем «Карьера» Русанова. Суть дела онлайн бесплатно
«Карьера» Русанова. Суть дела
Популярность романа «Карьера» Русанова» (настоящее издание — третье) во многом объясняется неослабевающим интересом читателей в судьбе его главного героя. Непростая дорога привела Русанова к краху, к попытке забыться в алкогольном дурмане, еще сложнее путь его нравственного возрождения. Роман насыщен приметами, передающими общественную атмосферу 50–60-х годов. Герой новой повести «Суть дела» — инженер, изобретатель, ключевая фигура сегодняшних экономических преобразований. Правда, действие повести происходит в начале 80-х годов, когда «странные производственные отношения» превращали творца, новатора — в обузу, помеху строго регламентированному неспешному движению.
Проза / Советская классическая прозаПосвящается А. В. Жигулину
Следователь посмотрел в окно и усмехнулся про себя, подумав, что окно не выручит. Надо искать. А как ты будешь искать, если даже сам потерпевший несет какую-то чушь, сегодня одно, завтра другое?
Странный тип. Учился в университете. Бросил. Поездил по России не хуже путешественника. Говорит — искал где лучше. Знаем мы этих ищущих! Пьяницы и бездельники в лучшем случае.
Интересно, что искал он у этой гулящей бабы, где его пристукнули?
Так-то оно так. А все-таки… Он снова придвинул к себе постановление, обмакнул перо в чернила и после минутного раздумья написал:
Следователь Кузьмин был уже совсем не молод и за свою долгую жизнь повидал достаточно, чтобы уметь держать себя в руках, но Русанова он в первый же день почти возненавидел. Лежит весь в бинтах, как мумия, и откровенно издевается.
— Не переживайте, следователь! Если у вас из-за меня неприятности по работе, вы только намекните, что надо сказать, и я скажу. В лучшем виде подам, в литературной обработке. Это противоречит вашим принципам? Бросьте, следователь! К чему сомнения? Надо делать так, чтобы тебе было лучше, а истина перебьется. Ей не привыкать… Искренне вам советую, пока я такой добрый и глупый, воспользуйтесь этим, потом будет поздно. Можете заодно водочки прислать… С водки я такой разговорчивый — умрете, до чего интересно! Исповедь сына века! Не хотите? Жаль!.. А то бы мы с вами на паях соорудили целый роман под названием «Карьера Русанова»…
Потом, уже в последнюю встречу, сказал:
— Вы меня извините, товарищ следователь. И плюйте на меня… Плевать на меня — одно удовольствие!
— Так-то оно так, — повторил следователь. — А все-таки…
Он запер дело № 266 в сейф и пошел спать.
Если бы тем майским утром тысяча девятьсот сорок девятого года Геннадию Русанову сказали, что через пять лет он будет валяться на грязных нарах в Усть-Кедоне, а через десять лет его привезут в больницу с ножевой раной в спине; если бы ему сказали, что все эти длинные, темные годы, наполненные хмельным ужасом и постоянным изо дня в день желанием уйти, уехать, убежать от самого себя, у него впереди, — он бы не поверил. Потому что в это просто нельзя было поверить, проснувшись от яркого, щедрого солнца, стелящегося по полу медовыми квадратами, от гомона за распахнутыми окнами и от того, наконец, что тебе исполняется сегодня семнадцать лет…
— Доброе утро! — сказал он себе. — Позвольте поздравить вас с днем рождения и пожелать вам всяческих благ, в первую очередь, чтобы ваш любимый преподаватель математики свернул себе шею. Нет, пусть живет, я нынче добрый. Экзамены сданы, тройка по алгебре заработана.
Он встал и посмотрел на себя в зеркало. Ну кто бы мог подумать, что в этой бурлацкой груди бьется нежное сердце? Никто не подумает: разве это плечи баловня судьбы? Но заметь себе, Гена, все в строгой пропорции, так что, в общем-то, ничего. Приличный такой мальчик, с некоторой даже томностью во взгляде, если приглядеться.
В дверь постучали.
— Войдите!
Вошел Сальери — огромный рыжий волкодав с извиняющейся мордой. Он сегодня проспал, не разбудил Геннадия вовремя и теперь виляет хвостом.
— Не виляй, старина, можешь отдыхать до осени, я набираюсь сил, и будить меня больше не надо… Эге, да у тебя опять ухо разодрано! Влетело, что ли?
Облезлый кот Тюльпан колошматил Сальери почем зря, отбирал еду, загонял под диван. Геннадий предложил было назвать его Моцартом, дабы восстановить историческую справедливость, но мама сказала, что это кощунство.
Часы за стеной пробили десять.
— Порядочные люди на работе. Ладно, я тоже сбегу. Поеду с Павлом в Измайлово, буду лежать на траве и смотреть в небо… Ну-ка, это что такое?
Геннадий взял с тумбочки листок бумаги и присвистнул:
— Ну, старина! Не ожидал. Спасибо! Это… приятно, в общем.
Когда Геннадию исполнилось пятнадцать лет, его отчим, профессор Викентий Алексеевич Званцев, сказал:
— Вот ведь беда какая. Просто не знаю, что тебе подарить. В магазинах одни золотые портсигары.
— Подарите мне машину, — посоветовал Геннадий.
— Машину? Хм… Резон, конечно, в этом есть, но что ты с ней будешь делать?
— Буду гонять на ней по дачному поселку. Там ни одного милиционера.
— Хорошо, — сказал профессор. — Считай, что моя «Победа» принадлежит тебе.
В день шестнадцатилетия Викентий Алексеевич подарил ему автомобильные краги и корочки для удостоверения шофера.
— Очень остроумно, — сказал Геннадий. — Кстати, нельзя ли сменить левый задний баллон? Не баллон, а лысина.
— Ты наглеешь!
— Фи, профессор! Разве это так уж много для единственного пасынка? Я ведь не прошу отделать щиток китайской черешней…
В конце концов, это была игра, потому что не все ли равно, кому принадлежит в этом доме собрание сочинений Элизы Ожешко, резной буфет или машина? И все-таки Геннадию было приятно держать сейчас в руках дарственную, по которой он с сего числа является владельцем «Победы».
— Милый ты мой ученый! — рассмеялся Геннадий. — Снова ты меня надул! Права я получу ведь только через год… Ладно, Викентий Алексеевич, за мной не пропадет. Когда я через десять лет буду в белой чалме разъезжать по заграницам и беседовать с послами и шахинями, я подарю вам самый лучший «кадиллак». Или кусочек пирамиды. Как прикажете…
Завтрак стоял на столе в гостиной, потому что в столовой натирали полы, а есть на кухне домработница Даша не разрешала. Это было бы нарушением устоев, которые она хранила свято…
Русановы жили в огромной квартире со множеством комнат, чуланов и переходов, с изразцовыми печами и постоянным сквозняком.
Геннадий любил эту прочную, старую квартиру со своим устоявшимся за многие годы запахом и даже со своим сверчком за печкой, но уютнее всего он чувствовал себя в кабинете профессора, в полутьме, где тускло светились золотые обрезы собранной еще отцом библиотеки.
Здесь был особый мир. Здесь жил Писарев, Геннадий читал его и испытывал чувство суеверного страха оттого, что ему все понятно и все интересно. У себя в комнате Геннадий повесил его портрет и написал: «Помни! Он умер в двадцать семь лет, а сделал — на века».
Здесь жил Хайям, лукавый мудрец, который советовал выпить вино, пока его не выпили другие, а сам хмельному кубку предпочитал радостный хмель любви и дружбы.
— Он для тех, кто умеет читать, — говорил обычно их сосед, большой знаток и любитель Востока. — А кто не умеет, для тех он опасен. Он может посоветовать предать друга и насмеяться над истиной.
А еще здесь был камин. По воскресеньям они с Викентием Алексеевичем топили его специально припасенными смолистыми поленьями, садились в кресла возле небольшого столика с кофе, и профессор говорил, что англичане хоть и скучный народ, но с камином они придумали неплохо.
В такие вечера в кабинет приходила мать, ложилась на диван и читала. Геннадий всю жизнь помнит ее почему-то именно так — лежит, укрывшись пледом, и читает, время от времени поднимая голову, словно проверяя, все ли на месте.
Отец Геннадия умер. Это было так давно, что он ничего не помнил, кроме того, что в доме всегда было много всяких людей. Но зато он хорошо помнил день, когда их давний знакомый Викентий Алексеевич Званцев перестал быть просто знакомым и сделался его отчимом.
Все получилось просто. Вернувшись из школы, Геннадий еще в прихожей услышал неторопливый голос профессора, которого помнил столько же, сколько себя, успел за эти годы привыкнуть и к толстой собачьей дохе, и к ботам, что всегда аккуратно стояли под вешалкой, и к тому, что он сидит с мамой в гостиной и пьет чай из специального стакана с подстаканником, что-нибудь рассказывает, обязательно интересное. Рассказывая, он обращался не только к маме, но и к Геннадию, с самых ранних лет признав в нем ровню, и это, пожалуй, больше, чем что-нибудь другое, привязало Геннадия к Званцеву.
Викентий Алексеевич был высок, сухощав, рассеян, любил кошек, носил очки в золотой оправе, толстый шарф и вязаную фуфайку, страдал бессонницей. Он заведовал кафедрой физиологии в том же институте, где работал когда-то отец, и был влюблен в мать чуть ли не со школьных времен.
Эта романтическая история Геннадию положительно нравилась, хотя он иногда и улыбался про себя при виде трости с набалдашником и суконных бот, стоявших под вешалкой.
На этот раз профессор был в пиджачной паре, отчего выглядел слегка фатовато. Он усадил Геннадия рядом с собой, налил ему рюмку вина, чего никогда раньше не делал, и сказал, что они с мамой решили пожениться. Какие у него есть по этому поводу соображения?
— Вам жить, — сказал Геннадий. — Тем более, что рано или поздно это должно было случиться. Надеюсь только, что профессор не будет ставить меня в угол? А честно говоря, я рад, Викентий Алексеевич: иметь в доме взрослого мужчину — это хорошо. По крайней мере, так пишут в книгах. Отчим, когда приходит в семью, начинает приручать пасынка, возит его на охоту и на рыбалку. А нам что делать? Охотиться вы не умеете, рыбу тоже не ловите. Но я думаю, что у нас с вами найдутся точки соприкосновения. Правда?
— Заяц во хмелю, — сказала мама.
— Отчего же во хмелю? Я просто планирую нашу жизнь на ближайшее будущее. А точки соприкосновения… Они ведь у нас всегда были, правда, Викентий Алексеевич?
Внешне все оставалось по-прежнему. Как и раньше, Геннадий был почти полностью предоставлен самому себе — эта система воспитания в доме Русановых была теоретически обоснована еще тогда, когда Викентий Алексеевич мог влиять на Геннадия лишь в качестве друга дома.
— Вольный выпас молодняка, — говорил он с улыбкой, — оправдал себя еще в древние времена. Чем больше самостоятельности, тем больше толку. Воспитывать надо дурака, а умный сам себя воспитает. Следует лишь помнить, что, воспитывая себя, он будет постоянно оглядываться по сторонам, и если рядом окажутся негодяи и пустомели, то всякие разговоры о добре и справедливости будут ему непонятны…
Профессор был слишком старым другом, чтобы его перевоплощение в главу семьи могло что-то изменить. Геннадий по-прежнему всю неделю вертелся как белка в колесе, вставал в шесть и ложился за полночь, потому что мир с каждым днем становился все богаче, а Геннадий с каждым днем становился все жадней. Рано проявившаяся склонность к языкам еще в пятилетием возрасте заставила родителей отдать его сначала немке, потом англичанке, и обе они, словно сговорившись, привили ему прочный нижегородский акцент. Позднее, когда он, увлекшись Саади, стал изучать персидский, Викентий Алексеевич посоветовал ему придерживаться той же школы…
