Читаем Камерная музыка онлайн бесплатно

Annotation

Евгений Алехин. Камерная музыка

Евгений Алехин. Камерная музыка

На самом же деле давно уже ты умер

Но это и не значит, что ты когда-то жил

И этот мир для тебя всего лишь игрушка

Которую можно на время отложить

«Рабы лампы»

Оксана говорит:

— Так, блять. Не надо со мной шутки шутить. Я не хочу быть частью твоего стиха, текста, жж-поста или, не знаю, устного анекдота, если там есть Путин. Я не могу больше слышать о нем. Убей себя или живи дальше. Определись. Третьего не дано.

Еще четверть часа разговариваем на эту тему. Все мои доводы и оправдания не доказывают свою состоятельность. Тогда мы собираем все предметы с изображением Путина и кидаем их в коробку: кружка, календарики, фотографии в рамке, карикатуры, брелоки, коллажи типа «путин-краб», всю мою яркую коллекцию ненависти и веселья. Все это теперь свалено в коробку из-под мультиварки, стоящую в коридоре.

— Пожалуйста, — говорит Оксана. — Мне кажется, ты совсем спятил. Тебя закроют в психушку. Пожалуйста, давай избавимся от этого.

— Ладно, — отвечаю я.

Выходя из подъезда, говорю коллекции:

— Прощай. Закончились твои деньки.

Я понес это добро на помойку. Солнечный осенний день, хорошо. Последнее время я и правда  перегибаю  палку. Ладно, сначала эта мифология всех забавляла: хвалебные стишата, годы правления ВВП, дворцы, кровать размером с поле для мини-футбола и роскошные простыни, на которых Владимир Владимирович властно обладает Алиной, легкая паранойя, не платить за еду и метро, повсюду федералы, черные списки, тебе вроде бы смешно, но агрессия закипает. «Путинская рашка!»  — орешь ты и сам не понимаешь, что имеешь в виду. После того как Дмитрий Анатольевич публично открыл рот и сделал несколько характерных движений, напомнил нам, кто есть царь, я как с цепи сорвался. Я  просто смеялся и ругался, конечно, на что вы еще надеялись, глупые люди, это же было очевидно! То же чувствовал, когда следил за выборами в  Белоруссии в конце прошлого года. Только чувство это было гораздо слабее. То есть ты знаешь, как все произойдет, но все равно до последнего момента не веришь. И тогда, сидя на работе за компьютером, нарезая эти новостные сюжеты о  том, что батька не слезет со своего трона, я испытал такую же тоску по далеким галактикам, как и сейчас, только поделенную на десять. Тоска и разочарование. Как до последнего момента можно было пудрить себе мозги и надеяться? Путин, уходи! В общем, Дмитрий Анатольевич вытер уголки рта, и руки опустились.

Я пьяный залезал в подполье и кричал оттуда:

— Пудинг, уходи!

Пил коньяк, закусывал солеными огурцами и  лечо. Еще громче и страшнее орал:

— Пудель! Уходииии!

Друзья смеялись надо мной и говорили:

— Эй, антипутин! Успокойся!

А я, делая вид, что только в этот момент услышал кодовое слово, вскакивал по стойке и вопил в  неистовом приступе белой горячки:

— Путин — это наше все!

Выпивал за его здоровье и хватал помидорину из банки соленьев, а когда вылезал из подполья, то обращался к единственному, кто стоит выше царя:

— Госп! — взрывался я. — Хелпми! Забери его к чертовой матери! Владимира Владимировича, зачем ты послал его нам «в тяжелые для России времена»?!

Останавливаюсь возле подъезда, чтобы покурить. Взял у Оксаны сигаретку, решил: даже покурю по важному случаю. Можно было продать эту коллекцию через сайт «вКонтакте» поклонникам группы «макулатура», в которой я читаю социально-бытийный рэп, и выручить немного денег. Но  нет, я так не сделал. Как только я начал эту коллекцию собирать, я уже знал, что ей место на помойке.

Теперь моя коллекция покоится в мусорном баке. Я покурил и возвращаюсь домой. У меня ощущение, что мы переехали на новое место жительства. Хорошо, что я выкинул этот мусор. Мы будем тут счастливей, что-то такое. Воздух между мной и  Оксаной — моей девушкой — накаляется, пока мы стоим посреди комнаты, глядя в пустоты на местах, где раньше стояли мои безумные сувениры.

Потом я беру ее на руки и несу на тахту. Нам очень хорошо, я думаю, если бы мы хотели зачать богатыря — сейчас бы у нас получилось. Я слышал, что пол ребенка зависит от температуры матки. Это был бы красивый здоровый мальчик, и при рождении он бы весил пять килограммов.

У меня есть теория о том, как жизнеспособность сперматозоидов связана с Путиным. Сейчас я  выкидываю  эту теорию из головы, и мои сперматозоиды оживают. Я ощущаю вкус жизни на губах Оксаны, на всем ее теле. На этот раз яйцеклетка точно может быть оплодотворена, но в последний момент я обманываю сперматозоидов, выплеснув их на живот. Нет, ребята, сердце еще не успокоилось, и, пока царь на троне, слияния не произойдет. Они еще долго не хотят умирать, борются и ищут яйцеклетку на гладкой красивой коже возле пупка. Долго сопротивляются в лучах заката, но все же погибают и высыхают, как медузы на берегу моря.

* * *

| Уверен, что мне имплантировали чип.

Последний раз я официально работал года три назад. Видимо, позже у меня на чипе упали показатели. Назовем это «счетчиком социальной кармы». Теперь я прихожу устраиваться на работу, прохожу первое собеседование, второе, все хорошо. Потом мне говорят: «Вас проверит служба безопасности, но это, скорее, формальность».

Вот и все. Служба безопасности отказывает мне. Директор по персоналу в восторге от моей кандидатуры, но где-то я  попал в бан, сгорел еще в полете. Я  эту кухню знаю. Прыгаю через турникет — социальная карма минус один. Думаю «мусор» вместо «милиционер» — минус один. Незаметно засовываю орехи себе в сумку в магазине «Перекресток» — минус один. А  если я соберусь сломать бипер — средство защиты от краж — в раздевалке магазина River Island, чип активизируется от выброса адреналина, включается камера, имплантированная мне в глаз. Все записывается, социальная карма — минус десять.

Так что я осторожен, не буду воровать, если нечто стоит дороже 1200 рублей, или после какой там суммы начинается уголовная ответственность? Хотя они докинут товара на лишние пару сотен, знаем мы их методы. Такие козыри в рукаве у стражей тьмы. Тебя поймают и заставят сделать что-нибудь гнусное. Нельзя прожить жизнь, никого не предав, придется это сделать рано или поздно.

А пока я не мог даже официально устроиться на работу. Эти гондоны из службы безопасности просто вводят в компьютер мои паспортные данные, распечатывают показатели, «попался, сукан!», и не дают мне делать блестящую карьеру в  стабильно развивающейся компании.

На всякий случай. Может, с голоду умру.

Пусть. Я просто-напросто не буду работать официально — не буду платить налоги. Рамзанчик и  без моих налогов неплохо живет, вспомните День города в Грозном. Вот уж не хочу кормить людоедов, думаю я и получаю зарплату в конверте.

Еду в метро домой, деньги лежат в кармане, и банковскую систему я не поддерживаю. Стряхиваю с себя подозрительные взгляды, прячусь в томик Гайто Газданова: у меня тоже есть свои маленькие радости, хотя я пока никого не предал. |

* * *

На первых курсах университета Костя выложил на собственной странице в интернете, на мой взгляд, совершенно безобидный текст, автором которого даже не был. Хотя поместил текст в раздел «творчество», он получил условный срок, а его мама чуть не получила сердечный приступ.

И, когда я собирался уезжать в Москву, мне звонили. Не люблю разговаривать с незнакомыми людьми по телефону. Этот голос появился в телефонной трубке как снег на голову, назвал свое звание и имя-фамилию, которые я тут же забыл.

Он сказал:

— Приходите завтра дать свидетельские показания.

— Что за показания?

— Приходите, все расскажем.

— По какому поводу?

— Приходите, мы все расскажем.

— Сначала объясните.

Включенный на кухне телевизор, разговор отца и мачехи, крики за окном — все в остальном мире вокруг звучало, будто кассетник зажевал пленку. Отчетливо звучал только голос в трубке:

— Приходите завтра, мы все объясним непосредственно.

— Я не обязан вам верить.

— Придется поверить.

— Но я не собираюсь никуда идти.

— Придется прийти.

Я хватался за варианты ответов, как утопающий за водоросли.

— К сожалению, меня не будет в городе.

— Как не будет?

— Я завтра уезжаю.

— Куда?

— На поезде.

— Куда?

— Уезжаю на поезде. | Никого из вас, блять, не касается, куда я еду. |

— Куда?

— Уезжаю в Москву.

— Во сколько поезд?

Небольшой опыт общения с мусорами у меня был, но какие-то конкретные принципы ведения беседы я не знал. Даже не знал, кто на том проводе: мент или федерал. Последний раз глотнул воздуха и ушел под воду.

— В два часа дня.

— Мы можем пообщаться в десять утра

Голос продиктовал адрес.

— Если не придете — снимем вас с поезда, да?

Они прослушивали Костин телефон и знали, что мы часто друг другу звоним. Пожевывая пирожки с фаршем, менты или федералы, как радиопьесами, наслаждались нашими разговорами о том, как у меня не встал спьяну, о Кафке и Проханове. Костя был национал-большевиком, но мы не разговаривали о его «партийных» делах, до которых мне не было дела, хотя, может, и обсуждали романы их вождя Эдуарда Лимонова. Может быть, спорили о  его сексуальной ориентации, не помню. Хотя Костя мог как-нибудь прочесть мне стихотворение из «Лимонки» по телефону.

Но почему они не сократят штат настолько, чтобы каждый служащий занимался чем-то полезным? Так думал я и пугался беспечной глупости, с  которой крутились лезвия этой мясорубки.

Когда поезд тронулся с места, меня немного отпустило. До последнего момента был уверен, что не дадут уехать. Но поезд поехал, и я был в нем, чувствуя облегчение оттого, что оковы рвутся. Когда я вспоминаю эту поездку, она мне кажется сном. Помню, как среди ночи услышал свою фамилию и  проснулся. В купе проводников говорили обо мне, было слышно, потому что у меня было одно из первых мест.

Строгий голос спросил:

— Где он?

Меня как ледяной водой облили. Я спрыгнул с  полки и быстро отошел к дальнему туалету. Стоял и смотрел через вагон, чувствуя себя преступником. Многие из нас ощущают себя преступниками задолго до того, как совершат первое преступление (может быть, такое чувство и толкает людей на противозаконные действия), и это недостаток правоохранительной системы в РФ. Люди спали, поезд, покачиваясь, ехал через ночь. Меня знобило. Я  ждал, но ничего не происходило. Никто не искал меня, никакие люди в форме не подходили к моему месту. Долгие минуты и часы стоял возле туалета, иногда наспех курил в тамбуре, оставляя дверь приоткрытой, на палеве постоянно поглядывая в  проход. И под утро стал ощущать себя жалким кретином. Конечно, мне это приснилось. Когда рассвело, я вернулся на свое место.

В Москве, когда я выходил из вагона, увидел бейджик на груди одного из проводников: он был моим однофамильцем. Тот разговор в купе проводников был о нем, неужели это простое совпадение? Никогда прежде я не встречал своих однофамильцев и встретил только теперь, на следующий день после жуткого телефонного разговора.

* * *

Еще несколько лет назад он выглядел не таким спортивным и стильным парнем, каким его можно увидеть на концерте в «16 тонн» или «SQUAT-кафе» и каким он грезится юным хипстершам, дрочащим на него в душе. Прежде, чем начать заниматься спортом — тяжелой атлетикой и позже тайским боксом, — Костя был одновременно худым и дряблым, юношей с фигурой старика, сутулым и  нездоровым.

Это гораздо позже он будет делать сто отжиманий, а в момент жизни, о котором идет речь, Костя сидел на стуле, скорчившись за компьютером в своих трико с вытянутыми коленями и в очках с  толстыми стеклами. Он макал батон в варенье, жевал, запивая чаем из большой кружки. Протяжный звонок в дверь прервал его вальяжные и благостные размышления о внешности Натали Портман. Минувшей ночью он посмотрел фильм «Близость» с  ее участием, отшлифовал впечатления порнографией и занес запись в дневник.

Они пришли в полдень выходного дня. Костя растерялся, еле поднялся со стула, потому что это была третья кружка, подтянул трико и, отперев деревянную дверь, спросил:

— Кто?

За металлической дверью молчали. Костя хотел, было, закрыть квартиру, но его насторожил массивный шорох, будто на площадке было много человек. Он замер, стал прислушиваться, и тут же из подъезда (словно все это время они наблюдали за ним, как за крысой в аквариуме, и ждали правильной реакции) повелительно даже не спросили, а утвердили:

— Константин Валерьевич!

Костя резко отпрыгнул и почему-то побежал в  комнату к маме. Он говорил шепотом.

— Мама, спроси, кто там, подойди, пожалуйста, спроси, кто там!

Он поздний ребенок, и его мама была почти пожилой женщиной. Как-то я заходил к Косте, и  она сказала по поводу книги «Это я, Эдичка», валявшейся на полу: «Посмотрите, куда я ее бросила. Зачем такое читаете? — в следующий раз разорву!»

Костина мама настороженно спросила:

— Кто там?

Из подъезда нахально ответили:

— Прокуратура!

— А мы не вызывали.

Костина мама попыталась закрыть дверь, но голос смягчился и затараторил:

— Слушайте… Александра… ээ… Алексеевна, мы все знаем. Вы откройте, мы поговорим непосредственно с вашим сыном… Константином Валерьевичем. И ничего никому не будет, да?

— Ничего я вам не открою, идите, откуда пришли!

— Александра...

Костина мама захлопнула дверь. Они с Костей стояли и слушали, как звенит звонок и как в подъезде уже без стеснения громко переговариваются и  хохочут. Потом стали стучаться, вернее, даже долбить в квартиру. Костина мама снова открыла деревянную дверь и спросила:

— Кто?

— Ну что вы в игры играете? Откройте. У нас плановая беседа непосредственно. Для отчетности.

Они переглянулись, и Костя решил открыть, хотя мама шепотом говорила ему: «Ты что! Не открывай!». Но он больше не мог стоять и терпеть.

В проеме появился человек в синем мундире и толкнул дверь дальше по траектории что есть мочи. Через секунду в коридоре было пять посторонних. Последний — сальнолицый толстяк с  зубочисткой  во рту — зачем-то схватил дверь и держал ее. Человек в мундире скороговоркой произносил постановление уголовного дела по статье номер такой-то. Костя не воспринимал речь, потому что у него кружилась голова от недостатка воздуха. Костина мама дернулась вперед, что-то крича и вырывая дверь у  малого с зубочисткой. Она так и повисла на двери, зачем-то отвоевала ее, хотя все эти люди уже были внутри.

Костя как-то пришел в себя, попросил маму успокоиться, и начался обыск. Это было мучительно нудно. Бледному Косте несколько раз настойчиво предлагали сесть, но он не садился, ему только нужно было знать, посадят его теперь или нет. Но  даже когда приехал их с мамой знакомый адвокат и спросил, в чем Костю обвиняют и чего ждать, прокурор беззаботно ответил вопреки правилам:

— Там видно будет.

Костя заключил, что с ним может случиться все что угодно, и рассчитывал на худшее. В голове крутилась сцена из «Близости», в которой Джулия Робертс рассказывает мужу об измене, щедро используя слово «fuck».