Читаем Камень у моря онлайн бесплатно

Н.Ляшко

КАМЕНЬ У МОРЯ

I

Иван никогда не видел моря, но оно приснилось ему, во сне обрадовало его синевой, и он стал проклинать прожитую жизнь, тяжкую работу, что выпила соки, беду, что передушила всех детей, а теперь зарится на его старуху, на внука Анисима и хочет, чтоб он, Иван, остался один, как ветла при дороге, как перекати-поле, нет, хуже: перекати-поле катится по ветру, шелестит да шуршит, а ему, старому, придется под окнами гнуть спину и вымаливать милостыню.

Так нет же, беда, нет, жадюга, убирайся к чертям в тартарары, в пекло! Не будет по-твоему! Не отдаст тебе Иван старухи и внука. Пусть недруги указывают на него пальцами: были, мол, у Ивана, сыновья-дубы, дочеримальвы, да зачахли на работе в господской экономии, умерли, и он согнулся, а внук еще мал.

Погодите, не каркайте! Не видать вам Ивана с сумою на плече. Или думаете, ему вря приснился такой веселый и синий сон? Думаете, этот сон захиреет в этой избе, в чаду тоски, что наползает из углов и смотрит из каждой недоношенной сыновьями шапки, из каждого дочернего следа?

Нет, горько хорошему сну в наплывающих сквозь дрёму голосах, когда мерещится, будто сыновья вернулись с работы, будто дочери доят корову. Да разве выживет этот сон на узком, как две дороги в ряд, огороде, с конца которого виден погост, где его, Ивана, руками вырыто пять могил?

Нет, Иван снимется и птицей умчится за синим сном от нищеты, от господской экономии, где за грош лупцуют арапниками, от нив, где нельзя повернуться, от крыш, объедаемых зимой голодным скотом.

Так думал и говорил Иван после отрадного сна; горе и бедность, призраки нищеты и одинокой старости стояли за его словами.

Соседи ахали, шептались, будто за плечами Ивана уже стоит смерть, а он, содрогаясь, хлопнул старуху по плечу и решился:

- Гайда, старая сирота моя, к морю! Чего нам лишаться? Жизни у нас огрызки остались. Печаль-горе потеряем? Да нечистый с ними!

Анисиму он сказал, что больше не отдаст его в экономию пасти свиней, пусть они станут барину поперек горла! - и ну выхлопатывать бумаги, распродаваться, ладить телегу и подкармливать лошадь.

Бабка падала перед ним на колени и молила не отрывать ее от родной земли. Он топал на нее ногами и кричал:

- Замолчи, старая! Чего ты боишься? Думаешь, на свете для нас есть еще что-нибудь страшное? Да мне страшней всего тут. Как гляну, как подумаю-руки не поднимаются, голова болит, по спине цепом молотит.

Бабы жалели бабку, мужики прочили Ивану на чужбине невеселую долю, но мечта о том, что где-то есть теплый край, вспенивалась в них хмелем петых в молодости песен: а вдруг Иван дойдет до теплого края и будет полоскать в море свое старое тело? В глазах мужиков вставали невиданные земли. Они мысленно касались винограда, груш, слив и яблок, в тоске терли грудь и проклинали семьи и нищий скарб, на одной телеге которого не увезть, а двух телег, двух лошадей нет.

Мужики стыдливо, шопотом просили Ивана дать им весточку: как там, у моря? Если лучше, - эх! - да они переползут, они перелетят туда, и будет он среди своих, и будут они почитать его на чужбине как отца.

Бабка, чтоб не видеть избы, света и земли, от которых ее отрывают, зажмуривалась, проклинала синий сон и молила бога отвести от беды руку глупого Ивана.

II

По чужим полям и дорогам, через села и деревни тащилась лошадь. На телеге туго скрученное веревкой сено, узлы, тулупы, а на них потемневшая от печали бабка и жадный ко всему Анисим.

Ивану на ногах было легче, и он шел рядом с лошадью, помахивал кнутом, здоровался со встречными и, чтоб узнать, что ждет его, охотно говорил, откуда и куда едет.

Худого слова о теплом крае в пути ему никто не сказал.

Глаза встречных тянулись за его телегой, а губы, как во сне, выговаривали:

- Счастливые, к морю подались.

Анисим с телеги видел, что земля огромна, что мужиков на ней множество, что везде их точит нужда. Голос бабки осип от тихих слез, и она хмурилась, молчала, но по ночам в полевой пустоте страх пригибал ее к Ивану, и тот удивлялся:

- Ой, старая, неужто к смерти еще не готова? Смертьвезде смерть...

Иван не крепко верил в счастье у моря, но поторапливал лошадь, а та шла шагом, как положено ей, и медленно наматывала на жилистые ноги версты дорог.

В разгар лета Ивану замахали ветвями невиданные им деревья, со степи все гуще стлался запах полыни, палящее солнце загоняло в тень, - чаще приходилось спрашивать, какая дорога ближе к морю.

В одну из лунных мглистых ночей вдали встали черные тучи, уперлись в землю и поползли навстречу. Ползли они так медленно, что бабка задрожала от ужаса, даже .Иван ждал беды и крестился. А чуть брызнула заря, Анисим вскричал:

- Ой, это совсем не тучи, а гора! Да не одна, их много!

Дед, глянь, они стадом...

Бабка вздохнула и забылась. Горы плыли навстречу все утро, весь день и с вечерней зари до утренней, затем столпились и будто застыли. Дорога взбегала кверху, падала вниз, мостами и мостиками перелетала через ручьи и быстрые речки.

В далях под черепицей мрели домики, изумляли густо усеянные плодами низенькие сады, веселили цветы, бегущая из камней вода, раскидистые шелковицы, орехи и высоченные тополя.

Однажды из-за гор проглянул радующий разлив синевы. Иван, бабка и Анисим, вглядываясь, протирали глаза и удивлялись, пока люди не сказали им:

- Да это же море.

Иван заторопился, но гора скрыла море, и оно только на заре вдруг как бы подбежало к дороге. Лошадь удивилась и стала.

Иван снял купленную в пути старую соломенную шляпу. Бабка вытерла губы, будто ей надо было поцеловать внука. Анисим стал на край обрыва и врос в него.

Море было синим, бескрайним и входило в сердце покоем.

Вчетвером-лошадь и три человека-стояли они перед ним, как перед сном, который снился Ивану в деревне, и глядели ему в сверкающее широченное лицо.

Иван уловил в глазах бабки изумление, а в глазах Анисима то, что заставляет кричать и задерживать крик, взглядом охватил море, небо, макушки гор и глухо проговорил:

- Ну, старая, а ты не верила. Вот таким и снилось оно мне: синее-синее, и стою будто я в нем по колени, а оно такое теплое, что по мне сила идет...

Лицо бабки осветилось и стало моложе. "Ага, отлегло", - подумал Иван и на миг или на минуту потерял из глаз бабку, лошадь, Анисима, море и, чтоб никто не заметил его слез, дернул вожжи:

- Хода, хода. Доберемся до долины, про какую нам говорили, и хоть в ноги упадем людям: принимайте. Мы не экономию пришли заводить, нам бы только вздохнуть да чтоб барин на шее не висел...

III

Огоньки манили из теплой темноты в долину, но Иван не посмел тревожить ночью собак и людей, свернул с дороги к скале и расположился на ночлег. Море было совсем рядом.

Бабка и Анисим быстро забылись сном, лошадь похрустела сеном и притихла, а Иван глядел на близкие звееды, вслушивался в ночные звуки и морщил лоб: не угнал бы кто лошадь; что за люди в долине?

О себе он не думал: хоть на край света-ему и там будет лучше, чем в деревне; хоть под жернова, лишь бы не видеть пяти могил. Жить долго у моря, строиться он не собирался. Кругом камень, сил нет, денег мало, вот только лошадь, мешок харчей, скарбишко, - где уж тут строиться?

Небо на краю моря- неожиданно позеленело. Иван обернулся к спавшей в шелковицах и виноградниках долине, встал и пошел с горы.

Море как бы поднималось к нему навстречу и все яснее голубело. Ивана удивило то, что берег, куда глаз хватал, был усеян грядами круглой чистой гальки. Он на ходу закатал штанины и, как было во сне, по колени вошел в море. Вода была теплой, ласковой и тянула в себя.

Иван вернулся на берег, сбросил с себя все, лег в податливую синеву, тер бока, шею, ноги, захватывал воду в ладони, оплескивал ею голову и, слушая, как стекают струйки, смотрел по сторонам.

Даль моря уже прогревалась на огне рассвета, долина и поселок спали среди тронутых золотым светом гор и, казалось, готовы были плыть по широкой синеве.

Вдоль берега ринулся ветерок, море дрогнуло и ополоснулось светом. Иван увидел на воде свою тень и охнул:

ноги его были четко видны сквозь воду, и стоял он будто не в воде, а на огромном твердой радужном цветке. Он нагнулся и взял у своих ног горсть камешков. Они выплыли в первые лучи солнца и зашевелились на разжатой ладони. Иван склонился к ним и почувствовал, что настоящее море чудеснее того, что снилось ему в деревне:

среди камешков один переливался голубоватым светом, другой был похож на синий туман с сизыми жилками.

Камешки поразили Ивана, и он, глядя на них, забыл и торе и пять могил.

"Вот ведь, а? вот диво..."

Он взял с ладони поразившие его камешки, торопливо оделся, пошел по берегу и нашел еще несколько чудесных разноцветных камешков. Они были крепки, чисты, не тускнели в руках и играли на ладони синевою волн и золотом света.

Иван перестал ощущать ломоту в спине, вздрогнул от крика, увидел на горе Анисима и пошел к нему:

- Вот где осесть бы, вот где жить.

Бабка и Анисим сверху спрашивали его, чего он искал у моря. Он протянул к ним руку:

- Во-о, глядите! А?

Анисим ощупал камешки и щелкнул языком:

- Ишь ты, светятся!

Бабка пересыпала камешки с ладони на ладонь, прислушалась, как из них в пальцы идет прохлада, и сказала:

- А на что они? Монисто хорошее было бы, только я уж не девка, чтоб красоваться.

Иван сгорбился и взял у нее камешки:

- Ну-у, монисто. Они со дна моря, а дно такое, что, может, и саженей не хватит, а ты...

Он положил камешки в карман и нахмурился: камешки как бы стерли с его рук шершавость заступа, которым он рыл пять могил, а бабка и Анисим по-настоящему даже не обрадовались им.

IV

Русские, татары, болгары оглядывали лошадь, пожитки Ивана, качали головами и советовали ехать на виноградники в сторожа. Но кто-то обронил:

- А то купи тут клок земли, попробуй.

- А что, и попробую, - оживился Иван. - Где она, земля-то?

Земля-покатый склон в диких зарослях кустарникалежала в стороне от дач и поселка. От гор ее отделял промытый дождями широкий ров. Иван походил по ней, ощупал ее, подивился железной цепкости кустов, прикинул, где можно жилье поставить, и пошел с бабкой к хозяину:

- А сколько?

Хозяин назвал цену, бабка охнула и схватила Ивана за рукав:

- Это за одну землю? Да где мы возьмем столько?

Поедем назад, не губи ты меня, не губи внучонка.

Но Иван стал торговаться, клясть свою бедность, жалобой на смерть пятерых детей растревожил хозяина, уговорил его рассрочить плату за землю, и они ударили по рукам.

С этого часа бабка перестала узнавать Ивана. Он проворно поставил на дикой земле шалаш, добыл топоры, заступ, лопаты, ведра и бочки, поставил навес, сделал землянку и таганок. Выкорчевал полосу кустарника, очистил землю от камней, навозил навозу и, хотя было уже поздно, посеял кукурузу:

- Во, носите из ручья воду, поливайте, а мне не до этого.

Он начал возить из-под горы камень для мазанки, колья и столбы. Когда лошадь уставала, он пускал ее пастись, а сам корчевал кустарник и рыл канаву для фундамента.

Бабка тужилась помогать ему, но жара и головные боли валили ее с ног. Анисим старался и, работая, рос не по. дням, а по часам: он носил из ручья воду, выбирал из взрыхленной земли камни, пас лошадь, бегал к морю, в поселок и рассказвдал, как работают в садах.

- Погоди, мы свой сад заведем...

Иван сросся с лошадью и жил, казалось, так же, как она: работал, ел, отдыхал и опять работал. Но это было не так, и другую, скрытую, жизнь его выдала лошадь.

Однажды, обороняясь от мух, она ударила копытом по столбу навеса. Из ветвей крыши выскользнула сумка из-под соли и тяжело упала на землю. Бабка не раз искала эту сумку и раскричалась:

- Аниска! Иди сюда! Ты прятал? Что тут?

В сумке были камешки, и Анисим кивнул на спавшего за яслями Ивана:

- Это дед собирает. Зорями ходит на море и собирает.

- Зорями? Да что он, двужильный, или как? И нашел чем забавляться, а еще старый...

- Тссс...

Голоса разбудили Ивана, но он притворился, будто не слышал слов бабки, украдкой спрятал сумку и стал ходить к морю с мешком и веревкой: найденные камешки прятал в карман, а выброшенные волнами обломки дерева вскидывал на плечо и шумно сваливал их дома на солнопеке:

- Во-о, старая, дровишек принес тебе.

Так и шли дни: Иван работал, собирал камешки, молодел, обрушивался на работу и вновь молодел. К зиме он продал лишнюю одежду, и мазанка закраснела черепицей, сверкнула окнами. Во дворе поднялся горб погреба. Рядом с навесом вырос сарайчик:

- Ну, старая, теперь только подравнивай да огораживай.

За мазанкой в землю вросли лозы винограда, молодые черешни, яблони, сливы и абрикосы. А телега все скрипела и скрипела. Иван возил камень для ограды. Затем он взял с собой Анисима и поехал под гору. У большого, ровно отколовшегося от скалы камня они сняли с телеги колесо, устроили ворот и взвалили камень на телегу.

Иван помогал лошади везти его. На месте, где должны быть ворота, он врыл каменные подставки, подравнял их, по кольям спустил на них с телеги камень и похлопал по нему:

- Вот и скамья... будет где посидеть, отдохнуть.

Это была последняя работа лошади: Иван подкормил ее, увел в город и привел вместо нее корову:

- Бери, старая, зарабатывай на молоке, пока сад молодой, а то, гляди, сгонят нас с земли, и достанется нам вечная сума.

Бабка забегала с молоком к дачам. Ей было стыдно, что она такая слабая. Она с удивлением глядела, как растет под руками Ивана и внука ограда, дивилась упористости Ивана и порой обмирала: а если Иван надорвется?

- Ой, замаешься, старый! Отдыхал бы когда. Давай мы с Анисимом хоть за керосином и прочим в город ходить будем, а?

- Идите.

Иван охотно выпроводил бабку и Анисима, вынес сумку с камешками и тихо опрокинул ее над каменной плитой.

Камешки заиграли радугой. Иван выбирал из них гладко отшлифованные морем и клал в одну сторону, корявые, в пятнах, отодвигал в другую, а те, что поражали рисунками, ясностью и чистотою, - в третью. Корявых, в пятнах, набралось много, и он вновь сложил их "в сумку:

- Не готовы еще.

Редкостные, особенные камешки он ссыпал в один из десяти сшитых бабкой-для семян будто-мешочков.

Остальные камешки разделил по цветам и каждый цвет сложил в особый мешочек. Все мешочки с виду были одинаковы, и он привязал к десятому, где были самые лучшие камешки, синий лоскут и, будто выкупавшись, долго сидел неподвижно. Так было каждый раз, когда бабка и Анисим уходили в город. Корявые, в пятнах, камешки он уносил на берег и бросал в волну:

- На, гладь еще...

Море брало камешки, увлекало их в глубину, вновь выбрасывало на берег, шлифовало, а в бурю дробило и растирало в веселый песок.

V

В зимнее ненастье Анисим много спал, бабка чинила рубахи. Иван натачивал ножи, направлял пилу и подшивал чувяки. Дождевая вода журчала с крыши, по каменным канавкам стекала в водоем, а из него по отводам спешила в каменные ямы, - на все лето для сада хватало ее.

Иван выходил глянуть, не засорились ли канавки, подмигивал дождю-ловкую ловушку устроил я для тебя! - и с порога глядел на море.

- И чего ты все глядишь туда, вроде рыбак какой? - удивлялась бабка. Ревет и ревет зверем, а у нас, поди, зима теперь стоит, белая-белая да тихая. А тут выпадет снег, глядь-и нет его, одна вода. Вы с Анисимом хоть бы письмо домой написали.