Читаем Какого цвета ветер? онлайн бесплатно
ВЕРА ЧУБАКОВА
ОГОНЕК В ЧУЖОМ ОКНЕ КАКОГО ЦВЕТА ВЕТЕР? ЧУЖОЙ БЕДЫ НЕ БЫВАЕТ ПОТОМУ, ЧТО ЛЮБЛЮ ПОВЕСТЬ О БАБЬЕМ СЧАСТЬЕ
ЛБНИЗДАТ
1987
КАКОГО ЦВЕТА ВЕТЕР?
На калитке, смыкающей каменный забор, все еще висела фанерная табличка с полинявшим предупреждением: «Берегись, злая собака!»
Никакой собаки тут нет и раньше не было, хотя табличка висит, просто через этот двор срезался порядочный угол к трамвайной остановке, вот хозяин и пытался напугать хоть кого-нибудь.
Поколебавшись самую малость, виновато глянув на притаившиеся окна дома, я свесила руку на внутреннюю сторону калитки, как бы взяла ее под мышку, отбросила крючок и решительно направилась к знакомой, варварски выломанной в заборе дыре, прямо через целину, проваливаясь в пористом, хрустящем снегу. В детстве, помню, я часто просила маму, протягивая ей кусочек сахара: «Пожуй у меня над ушком!»
Точно так же хрустел сейчас снег.
Ромка просил меня приехать к дому «с нашлепками», он стоял на пустыре за железнодорожным полотном. Раньше там жил старик с пятыо сыновьями, а возможно, и сейчас живет. Когда дети поженились, старик разделил дом на пять частей, и сыновья тут же принялись расширять свои владения за счет разных и всяких пристроек. Братья между собой не ладили, друг с другом не считались, поэтому каждый выкрасил свою часть в такой цвет, какой ему больше нравился.
Дом получился не только бесформенным, но и разноцветным.
Люди говорили:
«А вон зайдете за дом с нашлепками, там и увидите!»
«Так это ж у дома с нашлепками!»
Не знаю, почему Ромке захотелось встретиться со мной именно там.
Мне вспомнились далекие школьные годы. Однажды мы с Ромкой забрались на крышу этого дома — любовались закатом. Помню подрумяненное небо с наслоением красок, мягко переходящих одна в другую: у самого горизонта оно было кроваво-красное, чуть повыше — розовое, затем голубовато-розовое и наконец — лиловое. Никогда я больше не видела такого красочного заката. Я еще подумала тогда: нарисуй художник небо таким — не поверят, скажут, что увидел он его в своем воображении. Или во сне.
Запомнился мне тот вечер еще и потому, что Ромка не постеснялся признаться мне, что любит Лилю.
Я и без него это знала.
Мы учились в одной школе, в одном классе. Ромка и Лиля не могли без меня и дня прожить: я за них решала задачи, проверяла контрольные работы, если им удавалось передать их мне под носом у учительницы, а им, надо сказать, всегда это удавалось. Зато я тряслась от страха. И не потому, что боялась разоблачения,— жалко было учительницу, мы ведь ее обманывали!
Я была возле Ромки и Лили — как прилагательное возле существительных. Прилагательное это можно было в любую минуту заменить или вовсе отбросить: существительные от этого не пострадали бы, поскольку они постоянны и незыблемы.
Все это я понимала, вздыхала потихоньку, случалось, и плакала, но никто не знал, что я страдаю, что влюблена. Да и сам Ромка этого не подозревал, иначе разве стал бы постоянно приглашать меня ка молчаливые прогулки да еще признаваться в своей любви к моей подруге?
«Она высмеивает меня на каждом шагу,— жаловался мне Ромка. — Издевается...»
И это мне было известно. У него между двумя передними зубами такая рединка-щель, что смело мог бы поместиться еще один узкий зуб. Лиля донимала его этой щербиной и однажды, смеясь, посоветовала залепить дырку пластилином. Как только Ромка это сделал, Лиля тут же рассказала об этом в классе и подняла его на смех, требуя открыть рот. Он открыл, но пластилина там уже не было. Проглотил.
С тех пор он не только улыбается, но и смеется с закрытым ртом — стесняется щербины.
«Вчера я, знаешь, Саша, подошел к лестничному пролету,— исповедовался тогда Ромка на крыше,— и хотел головой вниз...»
Я представила, как Ромка стукнулся бы о цементную площадку и расплющился, и до того испугалась, что меня начало трясти. И не холодно ведь, а у меня, как на морозе, зуб на зуб не попадает. Ромка, конечно, ничего этого не заметил, а я скорее превратилась бы в сосульку, чем пожаловалась. Но именно с этого дня к моей влюбленности прибавилась еще и жалость.
К Лиле я Ромку не ревновала, понимала, что соперничать мне с ней не по плечу,— я же длинная и некрасивая! Мне искренне хотелось, чтобы Лиля любила Ромку и не обижала. А мне бы только быть с ними рядом. Я рисовала картины нашей дружбы на много лет вперед. Лиля и Ромка поженятся, у них будут дети, жить мы все будем в одной квартире, воспитанием детей займусь я, посвящу им свою жизнь...
Провожая Ромку в армию, Лиля заливалась горючими слезами. Ромка уже в строю, остриженный под машинку, большеухий, совсем на себя не похожий, а Лиля рвется к нему, плачет навзрыд. Я с трудом удерживала ее, хотя и во мне все кричало от боли. Я любила Ромку беззаветно, ни на что не рассчитывая, ни на что не надеясь.
Мое положение было сходно с положением человека, которому надо срочно уехать, а билетов в кассе уже нет. Но человек не уходит, надеется на бронь.
А за неделю до Ромкиного возвращения из армии Лиля неожиданно вышла замуж. Скоропалительное знакомство с ее будущим мужем произошло на моих глазах. В тот вечер мы с Лилей поздно возвращались из театра. Шел дождь, автобус задерживался, мы замерзли, промокли, а тут вдруг подкатывает великолепная машина малинового цвета, открывается дверца, и нас зовут:
«Девочки, могу подвезти!»
Я отказалась без колебания. Не успела оглянуться, как Лиля моя уже в машине, высунулась в открытое окошко, вцепилась в мой рукав, тянет к себе, шепчет: «Не будь дурой, здесь так тепло!»
Я осталась, уверенная, что подруга не решится поехать, но она не вышла из машины.
С этого у них и началось...
Олег Семенович работает главным технологом на соседнем заводе. Он старше Лили на восемнадцать лет. Женатым не был. Отшучивается: «Я ждал, пока Лилия подрастет».
Мне свое вероломство подруга объяснила так: «Ромка еще мальчишка. Никакой почвы под ногами... Какое уж тут семейное счастье, если придется считать каждую копейку? Я люблю Олега Семеновича. А Ромка — это несерьезно, детское увлечение...»
Я с трудом оттягиваю узкий рукав шерстяной кофточки и смотрю на часы — опаздываю на двадцать минут! Ускоряю шаги. Я как марафонец на длинной дистанции: время хоть и вышло, но к финишу все равно прийти надо.
Я не люблю и не хочу опаздывать, но так уж получается, опаздываю довольно часто. А ведь бегу, волнуюсь, наскакиваю на прохожих, толкаю их нечаянно, а потом глупо и безнадежно извиняюсь.
Жарко...
На ходу расстегиваю пальто (ветер тут же забирается под мышки), стаскиваю шарф, стараюсь засунуть его в карман, он раздулся до предела, и все равно шарф не поместился, один конец его свисает до колена. Пусть!
Вспоминаю слова Ольгуни -- ткачихи номер один, как ее называют на нашей фабрике: «Саша Нилова, почему у тебя всегда такой вид, будто за тобой гнались?»
Если б я знала!
Не люблю я эту Ольгуню! Назойлива, прилипчива, все выпытывает, выспрашивает, будто ей поручили заполнить на тебя подробную анкету. К тому же она еще и подтрунивает:
«Саша Нилова, когда ты перестанешь сутулиться? Обрати внимание на высоких девушек, какая у них стройная походка, как они спину держат. У тебя же хороший рост!»
Хороший... В школе меня каланчой называли. А Лилю— голубой принцессой. Она одевалась только в голубое.
«Саша Нилова, почему ты за собой не следишь? Хоть бы раз в парикмахерскую сходила, голова у тебя... будто теленок облизал. Хочется тебе дурнушкой казаться... Ты же интересная девушка!»
Интересная... Всего с избытком: губы толстые, брови густые и лохматые, как гусеницы... Глаза как плошки. Папа называл меня лупоглазой. А нос как у мамы. Она сама над собой посмеивалась: «Нос мешает мне чай пить, раньше меня в стакан заглядывает».
Мне рассказывали, что поначалу многие женщицы на фабрике недолюбливали Ольгуню. Каждый день ее привозил на работу муж, бывший военный летчик. Выпустит из машины и кричит вслед: «Всего тебе доброго, Ольгуня! Я заеду за тобой!» С тех пор ее иначе и не зовут. А я так никак ее не зову: Ольгуней вроде и неудобно, а по отчеству ее никто не зовет, умудряюсь обходиться и без того и без другого.
У нас никого не привозили на своих машинах и не ждали после смены у проходной. Даже Евгению Павловну, нашего директора.
И только шесть лет спустя, когда умер муж Ольгуни и страхделегат повез ей домой деньги на похороны — пособие от месткома, узнали, что у бывшего летчика не было обеих ног, потерял на фронте, и что он с детства любил Ольгуню, женихом ушел на войну, а когда стал инвалидом, уехал куда-то в Сибирь, спрятался. Но разве от Ольгуни можно спрятаться?
В прошлом году ее с почестями проводили на пенсию (у нас женщины уходят на пенсию в пятьдесят лет), но ровно через месяц она вернулась: «Не могу без фабрики, истосковалась, тянет в наше бабье царство!»
У нас действительно бабье царство: мужчины будто горошины, по ошибке всыпанные в манную крупу...
На заснеженном пустыре, необъятно тянувшемся за железнодорожным полотном, разноцветного дома не было. На его месте, как мне показалось издали, торчал одинокий обугленный столбик.
Но вот столбик шевельнулся и пошел мне навстречу.
Ромка...
— Я не знал, что дома с нашлепками уже нет,— сказал он грустно, подойдя ко мне. — Снесли... Как и не было.
Ромка очень изменился. Угрюмый, подавленный, как старик, изнуренный болезнью. И одет во все черное: шляпа, пальто, брюки, ботинки. Только у шеи снежно белеет полоска шарфа.
Он даже не отчитал меня за опоздание. Выдернул из моего кармана шарф, обмотал мне шею, застегнул пуговицы; «Простудишься, распахнулась!» Потом ловко, в один прием, стащил с меня перчатку, взял за руку. Мне показалось, будто я сунулась в снег — такими холодными были Ромкины пальцу,
Я старалась угадать: зачем так вдруг и так срочно понадобилась ему? Телеграммой вызвал.
— Не знаю, что мне делать,— уныло произнес Ромка. — Не знаю... Может, все-таки лучше уехать отсюда?
— Зачем?! Куда?..
— Сам не знаю.
— Это называется куда глаза глядят.
— Что-то в этом роде.
— А как же завод?
— Заводы везде есть.
Мы долго шли молча. Ромка чуть впереди, тащит меня за руку как буксир. Всегда так. Я не раз пыталась идти с ним рядом или немного впереди, но он упорно вырывался вперед, будто не хотел уступать мне первенство в каком-то странном соревновании. Но руку мою он не отпускал никогда. И за это спасибо.
— Знаешь, Саша, что мне кажется главным в жизни? Быть кому-то нужным. Чтоб без тебя не могли обойтись. Только для одного этого и стоит жить. А без меня прекрасно обходятся. Никому я не нужен. Лишний...
Мне-то понятно это чувство.
— Почему ты молчишь? — Ромка с силой сжал мою руку, бедные пальцы ноют, как мозоли на ногах, втиснутых в узкую обувь.
Я улыбнулась. «Что ему сейчас сказать? Не уезжай, пожалуйста, ты мне нужен. Разве не видишь, как я люблю тебя...»
— Ты здорово изменилась, Саша.
— Ничего я не изменилась.
— Скажи хоть что-нибудь! — взмолился Ромка,
Я засмеялась:
— Пожалуйста: печальный чибис часами чистит чубчик кучерявый.
Ромка вздохнул.
«И ты научился вздыхать?»
Незаметно мы оказались на моей улице. Неужели Ромка сказал уже все, что должен был сказать, и мы сейчас расстанемся?
Мой дом уже виден. Но как мне хочется, чтобы он превратился сейчас в птицу, выждал, когда мы подойдем ближе, и упорхнул бы! Мы к нему, он от нас, все дальше и дальше. Не хочу, чтобы Ромка вот так сразу ушел.
Удивляюсь, почему он не зовет меня сегодня к Лиле?
Останавливаемся у наших ворот. На всей нашей улице нет таких красивых железных ворот с подвесной калиткой. Сверху на среднем зубце торчит чья-то старая шапка с оторванным ухом; всегда на этих зубцах что-нибудь висит или торчит — мальчишки забавляются.
Мимо нас прошествовала обнявшаяся парочка. Ремешок от транзистора они озорно набросили на шеи, и приемник величиной с папиросную коробку «Друг», поющий колоратурным сопрано, висит у них спереди как медальон, один на двоих.
Я позавидовала девушке.
— Мне надо серьезно поговорить с тобой, Саша.
Наконец-то Ромка отпустил мою руку. Я пошевелила
непослушными пальцами: они словно в тисках побывали.
Ромка нахмурился. На лбу у него появилась незнакомая глубокая морщина и тут же возникла еще одна., вертикальная, над переносицей, она как бы перечеркивала ту, большую.
Мы вошли в наш двор, постояли у дота — серой каменной глыбы с прищуренные окошком. Дот остался еще со времен войны. Его не взорвали из-за опасения, что пострадают ближние дома. Так и стоит он в -нашем дворе, окруженный молоденькими, еще не крепко прижившимися в новой земле елочками, как мавзолей.
Ромка снова взял мою руку. И ему, видно, не хочется отпускать меня.
— Мы к нам могли бы зайти,— сказала я нерешительно,— но тетя Ира...
— А давай ко мне? То, что я хочу сказать... Улица не место...
Я колебалась недолго. А почему бы мне, действительно, не пойти к Ромке? Я там бывала не раз. Правда, давным-давно, когда мы учились в школе. Но мне так хочется посмотреть, как живет сейчас Ромка!
— Что ж, можно.
Две автобусные остановки — и мы у Ромкиного дома. Сколько лет я не заходила в этот двор? Сто? Нет, тысячу...
Крадучись, притаив дыхание, будто эти предосторожности могли превратить меня в случае надобности в че-ловека-невидимку, я поднималась в Ромкину квартиру, как безбилетник на манящий своей таинственностью пароход. И только когда мы оказались в комнате, я перевела дыхание: если даже и постучится кто, можно не отозваться.
Когда-то мы с Лилей и Ромкой собирались в этой комнате учить уроки. Вот за этим круглым столом, большущим и неустойчивым, приходилось подкладывать под одну ножку свернутую бумагу; под этой люстрой — стеклянным золотистым шаром. Ромка любил щелкать по нему пальцами. Щелкнет и прислушивается к звону. И еще он любил забираться на подоконник и свешивать ноги во двор. Все, кто видел это, возмущались, вразумляли глупого мальчишку, но он был недосягаемым.
Ромка учился плохо, некому было его подстегивать. Родители его погибли трагически: переходили замерзшую реку, под ногами у отца треснул лед, он провалился. Мать подползла к нему, протянула руку, но вытащить не смогла. Утонули оба. Говорят, что на руке у женщины был глубокий укус, почти до кости — муж хотел, чтобы она отпустила его, понимал, что все бесполезно, но она до последней минуты надеялась.
К Ромке переехал брат отца, он часто разъезжал по командировкам, и мальчик был предоставлен самому себе: просидел два года в пятом классе, ухитрился остаться и в седьмом, но это, говорят, из-за Лили, чтоб быть с ней в одном классе. Мы вместе учились с седьмого класса.
Недавно Ромка признался: «А ведь это ты, Саша, закончила за меня среднюю школу! Без тебя и не вылез бы из нее!..»
Вот и я заработала благодарность...
