Читаем Как загасить звезду онлайн бесплатно

Она выскользнула из двери, стараясь не только двигаться тихо, но даже не дышать. Петли не заскрипели, хотя она напряглась и съежилась, ожидая противного, режущего предрассветную тишину звука. Оставалось только молиться, чтобы придурки не проснулись. Потянув на себя дверную ручку, она напоследок замерла, вытянув шею в направлении оставшейся за спиной прихожей. Мощный разноголосый храп. Из-за приоткрытой двери тянуло премерзко — кислятиной, блевотиной, потом, несвежим телом…

Она двинулась по коридору к лифтам и вдруг поймала себя на том, что ползет крадучись на полусогнутых, хотя здесь, на лестничной площадке, смысла в такой предосторожности уже не было никакого. Наоборот — следовало бы мчаться со всех ног. Она уже изготовилась шмыгнуть на черную лестницу, но передумала — семнадцатый этаж, а она босиком, хотя и в колготках. Посмотрела вниз на свои необутые ноги. Без обуви было непривычно, она переминалась с ноги на ногу, тесно придвинув ступни одна к другой. Надо же так влипнуть! Но вытащить туфли из-под зада этого борова не было никакой возможности, да она и побоялась. Туфли, между прочим, в сто баксов влетели в бутике «ТИ джей коллекшн»… Жалко. Что тут, на хрен, жалеть, радуйся, что жива осталась!.. Откуда-то сзади раздался шорох, и она, вздрогнув всем телом, напряженно вслушалась, опасаясь услышать матерщину и неверные, гонящиеся за ней шаги. Она деловито завертела головой, прикидывая пути для отступления — за мусоропровод, на черную лестницу, а лучше в лифт, если вот прямо сейчас он подойдет. Если что — пожалеют… Она будет визжать, царапаться, кусаться и лягаться так, что вся округа проснется.

Она ждала лифта, но все ее внимание было там, у покинутой приоткрытой двери. Но шорох не повторился, кругом тишина, слышится только гул подъезжающего лифта. Она вступила в заплеванный лифт, соображая, как ей идти по улице босиком и не привлечь внимания. Проверила сумочку — слава богу, деньги есть! Хоть деньги у них успела взять наперед. А то, называется, сходила за хлебушком… Позавчера было. Или третьего дня? Нет, кажется, позавчера. Снял ее на шоссе мальчик — такой пристойный, интеллигентный. Все было тип-топ, вежливо, красивая работа — ах, у меня день рождения, мне так одиноко, а вы такая трепетная… Между прочим, так и сказал — «трепетная». Ну, разве не интеллигентный? А на квартире откуда ни возьмись еще двое появились — один тот самый боров, который теперь заснул, навалившись задом на ее стобаксовые босоножки.

И все — спеклась. Три дня ее из квартиры не выпускали, нелюди, водку в глотку лили, и пикнуть было невозможно, чуть что — сразу пощечина, ну и трахали когда хотели, то поочередно, а то все вместе так, что на ней места живого уже не было. Вот влипла так влипла, идиотка! Нашли себе секс-рабыню. Она достала пудреницу, открыла и посмотрелась в зеркальце — под глазом лиловел фингал. Попытки припудрить его ни к чему хорошему не привели — казалось, синяк от этих манипуляций только разросся и принял театральный фиолетово-розоватый оттенок. А, плевать, до свадьбы заживет… Главное, вырваться удалось. Придурки перепились и обкурились вусмерть.

Босиком — это ерунда. Теперь — добежать до дороги и взять такси или попутку. Внизу тоже было тихо — консьержка спала в своей будке, входная дверь для верности подперта палкой. Она осторожно, стараясь не шуметь, убрала палку… Остановилась на крыльце. Темно, но ночная темнота уже на глазах переходила в предрассветные сумерки — сначала серые, тоскливые, которые потом будут все больше наполняться солнечным светом и белизной. Небо было ровным, темно-синим, беззвездным, чистым. В самом центре низко, прямо перед глазами, висело огромное круглое облако, подсвечиваемое снизу растущей ослепительной, режущей своим сиянием глаз луной. Нижний край облака был свинцовым, и потому оно казалось огромным, придавившим воздух валуном, зависшим над землей.

Беззвучие. Только шуршание шин, доносящееся из-за дома — там проходит дорога. Она решила не выходить на тротуар, а шмыгнуть сразу влево, пробираться вдоль стены дома, по зеленому газончику, под балконами. Береженого бог бережет. Если кто-нибудь из придурков заметит ее отсутствие и вздумает выглянуть с балкона, то фиг он ее засечет, не увидит, как она пробирается вдоль кустов, пусть хоть высунется по пояс… А идти без туфель не так уж и зябко. Слава богу, лето, подумала она. И в следующую секунду уже летела головой в кусты, носом в землю, вытянув вперед растопыренные руки. Ладони заскользили по траве, пузо пробороздило кочку, а коленки ударились о кромку асфальта.

Чертыхаясь, она перевернулась и села на газоне. Сумочка отлетела к стене, в подбалконную нишу, на коленках зияли дыры, весь перед платья замаран грязно-зеленым. Пожалуйста, сначала была просто босая, что в крайнем случае можно было бы выдать за милую экстравагантность… И фингал под глазом — но это кто угодно поймет, это дело житейское, с каждым может случиться. Теперь же у нее видок как у опытной бомжихи.

Ветки кустарника лезли в глаза и не давали различить, обо что она все-таки споткнулась — под тающим лунным светом в скомканных неверных сумерках она разглядела какую-то кучу, мусорных мешков, что ли? Нашли где тряпье свалить — вон помойка через дорогу… Колени ныли. Она, согнувшись в три погибели от боли и физической неповоротливости, которая всегда одолевает человека после падения, вылезла из кустов и заковыляла к этим мешкам, будь они прокляты. За ними под балконом чернела ее сумочка. Она дотянулась до сумочки, выпрямилась и изготовилась пнуть с досады эти дурацкие мусорные пакеты. Но ее нога, уже занесенная для удара — не носком, она ведь без обуви, носком будет больно, а пяткой, — замерла. Из мусорного пакета на нее смотрел глаз. Человеческий глаз.

От неожиданности и ужаса она снова села на траву, упала как подкошенная на попу. Померещилось? Сумерки еще не рассеялись, и ей запросто могло померещиться сейчас все, что угодно. Предрассветный свет серый, неверный, меняющийся. Обманный… Резко ветер зашумел в кустах. Она оглянулась, боязливо на четвереньках подползла к мешкам и приблизила лицо к тому предмету, который поначалу показался ей глазом. Теперь все кругом обрело четкость, очертания предметов, которые еще недавно путались, наползали, сливались друг с другом, образуя неимоверные неузнаваемые нагромождения, определились. Это действительно был глаз, а куча мусорных мешков на газоне была вовсе не тем, за что она их приняла. На газоне, прижавшись щекой к земле, в неподвижной мертвой позе лежал человек в темном. И в его глазу, обращенном к девушке, не было ничего живого.

Она отшатнулась, отползла назад, толкаясь в землю голыми коленями. Оглянулась, повертела головой — никого кругом. Новый порыв ветра заставил ее вздрогнуть и съежиться. Ее начала бить дрожь, пальцы судорожно сжимали сумочку. Определенно у нее какая-то несчастливая неделя! Смыться или бежать обратно в подъезд, там у консьержки телефон в будочке? Как ни страшно, как ни неприятно было возвращаться в подъезд, оставаться один на один с телом тоже не хотелось, тянуло поскорее услышать человеческий голос. «Мамочки, — шептала она. — Что же это делается? А вдруг это маньяк? Вдруг он притаился рядом, прячется, выслеживает очередную жертву?» Стало жутко так, что дыхание остановилось, заморозилось где-то в глотке. Теперь она боялась даже лишний раз повернуть голову, уже ощущая на себе леденящий прицельный взгляд… Она осторожно обползла труп и, поднявшись, неуклюже, спотыкаясь, побежала обратно к подъезду.

Группа приехала, когда над Москвой вставало солнце. Невыспавшийся старший опер Костов с такой же невыспавшейся младшим опером Надеждой сначала подошли к распростертому на газоне телу, вокруг которого уже суетились врач, фотограф, эксперт-криминалист и прочие, и оценили предстоящую работу. От медэксперта толку, как всегда, добиться не удалось — все потом, после вскрытия. Тянуть из него приходилось как клещами — в конце концов Костов вытянул, что видимых глазу повреждений на трупе нет, ни следов ударов ножом или огнестрельных ранений, ни синяков или царапин. Похоже, смерть наступила в результате падения на землю с большой высоты, а впрочем, там видно будет…

— Проверить надо на содержание алкоголя или наркоты, — буркнул Костов и встретил уничтожающий взгляд эскулапа: яйца курицу учат! — Очень уж похоже на полет наркомана над городом… — оправдываясь, пояснил Костов.

Врач промолчал. Надежда стояла за плечом Костова и пока не проронила ни слова. Он покосился на нее. Ее недавно прислали ему в подмогу. Надежда, слава богу, оказалась молчаливой, терпеливой, никуда не лезла и пока ничем Костова не раздражала.

Ему рассказали, что в школу милиции Надежду по блату пристроил муж. Впрочем, тот еще «блат», полагал Костов. Лично он Надеждиного мужа не знал, но вообще в УВД капитан Андантинов был личностью легендарной. Он несколько лет возглавлял один из окружных убойных отделов, а около года назад в перестрелке получил пулю в позвоночник. С тех пор капитан числился в отставке, передвигался на инвалидной коляске, переключился на литературно-преподавательскую деятельность — читал лекции в колледже, вел семинары и писал дипломы по уголовному праву для оболтусов из юридического института.

Надежда вышла за него замуж совсем недавно, уже когда он был инвалидом. Была она на двадцать пять лет моложе его, родом из провинции. Внешность ее составляла забавный контраст с ее манерами. Красивая, благородных очертаний голова с прямым безупречным носом, короткие темные волосы с завитками заставляли вспомнить древнегреческие статуи. При этом Надежда говорила хриплым, грубоватым голосом с южным акцентом, налегая на «гэ». Все эти «шо», немосковские мягкие «ть» и густое употребление молодежно-провинциального жаргона и нецензурной лексики поначалу шокировали, но, когда Костов ко всему этому попривык, Надежда его, в общем, устроила. Не понравилась — женщина с грубоватым лексиконом и хриплым голосом ему по определению понравиться не могла. Именно устроила как напарник — Надежда оказалась из тех женщин, кого называют «свой в доску парень». Надежда не умела жеманиться, все кругом воспринимала просто, по-хозяйски — помочь так помочь, сделать так сделать. Все поручения выполняла не слишком быстро, но, самое главное, правильно, толково, так что Костов в целом остался доволен новой сотрудницей. Удивительно, говорят, все экзамены в школе милиции за нее сдавали друзья и коллеги Андантинова — Надежда звезд с неба не хватала, мало что помнила и знала даже из школьного курса… И тем не менее работала неплохо.

Зайдя в ближайший подъезд, Костов с Надеждой заглянули в будочку вахтерши. Там сидели двое. Внимание оперов в первую очередь привлекла молодая девица разодранного вида — лохматая, без туфель (поджимает ступни, стараясь запихнуть ноги под топчан, на котором сидит), на выпачканных колготках — дыры на коленях, подол короткого платья измазан травой. Довершал живописную картину фингал под глазом. Девица жадно глотала чай, давясь бутербродом с сыром. Вторая — консьержка. Консьержка, как все московские консьержки, — бабуля-пенсионерка самого обычного облика, но с явными признаками синдрома «второго дня», смотрела тупо, постоянно сглатывала и хранила молчание. Видимо, догадывалась, что одно произнесенное слово выдаст ее с головой.

Несколько секунд Костов с Надеждой молчали, разглядывая девицу, — оба сразу сообразили, кто перед ними. И тем не менее, как им было известно, именно девица вызвала милицию.

— Ну, что у вас случилось? — обратился к девице Костов.

— Вы че, думаете, это я его убила? Ничего у нас с ним не случилось, — отозвалась девица с набитым ртом, тщась поскорее проглотить кусок. — Первый раз его вижу. Вышла я на улицу спозаранку — дай, думаю, на рынок пораньше успею, и споткнулась об этого… трупа.

Про рынок и насчет «спозаранку» девица говорила развязно и явно не всерьез — изображала фронду, дерзила.

— Расслабься, — посоветовал ей Костов. — Давай по порядку. В этом доме живешь?

Девица мотнула головой.

— В гостях была, у подруги заночевала. — Она теперь не только дерзила, а еще и нагло врала.

У проститутки все внутри дрожало от страха перед ментами, которых, она давно зарубила себе на носу, надо было избегать всеми способами — мало ли что им в голову сейчас взбредет! Начнут ее проверять по картотеке… А у нее пара приводов. Эти из убойного, но запросто могут ее слить коллегам из отдела нравов. Был и другой вязкий, нетерпеливый страх — а вдруг кто-нибудь из «абитуриентов» сейчас спустится и увидит ее, так она просто помрет от ужаса. И страх от увиденного на газоне мертвого мужика — каким-то образом у нее в голове совместились эти придурки, которые три дня ее держали в квартире, эти жуткие неверные сумерки и труп… «А могли ведь и меня! Могли ведь и меня!» — неотвязно думала она, как будто этого, с глазом, убили по случайности вместо нее. Ничего общего у нее с этим мертвяком, но страх плел в ее уме такие причудливые комбинации, что казалось: это она должна была там лежать. «Смываться надо было!» — ныла про себя девица. Надо-то надо, да не смогла — как увидела на столике у консьержки бутерброды, отойти от еды сил не было. «Если бы не такая голодная, фиг бы меня менты здесь застали!» — злорадно думала она, косясь на мужика и его подругу (так она обозначила про себя Костова с Надеждой).

Костов и Надежда, в свою очередь наблюдая девицу, лишь переглянулись и тяжело вздохнули.

— Слушай, несчастная, — начала Надежда своим низким хриплым голосом, который, как надеялся Костов, вызовет у испуганной девицы что-то вроде доверия, — ты уясни, мы к тебе претензий не имеем. Забирать тебя и привлекать за занятие проституцией мы не собираемся. Проституция не по нашей части, к тому же вещь в российской демократии ненаказуемая. Расскажи все толком — мы тебе, пожалуй, еще спасибо скажем. Для начала два слова о себе — как здесь оказалась?

— Ладно, менты, расскажу.

Как и предполагал Костов, решение уступить инициативу Надежде было правильным — девица сбавила тон.