Читаем Как все это начиналось онлайн бесплатно

Тротуар подпрыгивает, бьет ее. По лицу. Очки съезжают на сторону. Так она и остается лежать, ничком. Что здесь такое? Над ней переговариваются. Волнуются. Естественно.

Сумка.

— Моя сумка, — произносит она.

Чье-то лицо склоняется над ней. Женщина. Милая женщина.

— Дорогая, «скорая» уже в пути. Все будет хорошо. Постарайтесь не двигаться. Они сейчас приедут.

Сумка.

— Ваши покупки на месте. Пакет из «Сейнсбери».

Да нет. Сумка.

Сумки нет. Это она как-то сразу поняла.

Еще один голос. Оттуда, сверху. Мужской.

— На нее напали сзади. Вот в чем дело.

Ах вот в чем дело!

Переговариваются. Несколько голосов. Ей неинтересно их слушать. И-у, и-у, и-у. Вот оно. Никогда не спрашивай, по ком звонит колокол.

Чьи-то опытные руки. Подняли, перенесли. В машине «скорой помощи» она лежит на боку в какой-то жесткой трубе. Болит. Где болит? Не знаю. Везде. Можно пока поспать.

— Пожалуйста, не закрывайте глаза. Мы приедем через несколько минут.

Каталка. Вперед и вперед. Коридоры. Люди проходят. Поворот направо. Стоп. Опять лифт. Трубу убирают. Теперь она на спине.

Медсестра. Улыбается, но деловая. Имя? Адрес?

Это она может сказать. Без проблем.

Дата рождения?

И это тоже. Не очень-то приятная дата. Слишком много лет прошло.

Ближайшие родственники?

Роуз это не понравится. Сейчас ведь утро, верно? Роуз, должно быть, у его светлости.

Ближайшие родственники на работе. Не надо их беспокоить. Пока не надо.

По понедельникам Роуз приходила позже обычного, потому что забегала в банк, чтобы снять некоторое количество денег со счета своего работодателя и оплатить чеки за неделю. Генри терпеть не мог банкоматов и электронных платежей. Он любил получать за лекции и статьи живые деньги. Электронная почта — тоже не его стихия, так что сообщения отсылала Роуз. Иногда она подозревала, что Генри вообще не умеет включать компьютер. Хотя, кто его знает, возможно, старый дьявол успешно бороздит киберпространство и в отсутствие Роуз гуглит старых друзей и врагов.

— Думаю, можно обойтись без «лорд Питерс» и «миссис Донован», как вы считаете, Роуз?

Он предложил это, когда она проработала у него неделю. Сначала у нее не очень получалось называть его по имени, а потому она вообще никак его не называла. В конце концов, кем бы он ни был сейчас и чем бы ни занимался раньше, он принадлежал к поколению ее матери. Да, некоторых друзей матери она называла просто по имени. Но их она знала всю жизнь, и они не были профессорами престижных университетов, главами королевских комитетов, советниками премьер-министров и так далее и тому подобное. Целый шлейф титулов после фамилии. Люди на улице иногда оглядывались, как бы припоминая: «Где я видел это лицо?» И вообще, Генри мог быть очень резким, если кто-то позволял себе излишнюю фамильярность.

— Роуз, это должно быть короткое, сдержанное письмо: «Лорд Питерс не рекламирует ничьи книги». Если вы склонны писать пространно, можете добавить, что нет, лорд Питерс не помнит разговора в тысяча девятьсот девяносто третьем году, о котором упоминает господин…

Что ж, за десять лет отношения кристаллизуются. Только что вышедший на пенсию, вспыльчивый, самоуверенный Генри, у которого она начинала работать, превратился во вздорного семидесятишестилетнего старика с еще большим самомнением и непредсказуемыми реакциями, к тому же пристрастившегося к кларету. Стараешься вести себя очень осторожно. Иногда подумываешь послать все это подальше и уволиться. Правда, работа довольно удобная, и Генри, надо отдать ему справедливость, всегда добавляет к зарплате некоторую сумму. Мало ли как жизнь сложится, а такая работа все же лучше, чем корпеть за компьютером в офисе. Сначала, получив ее, Роуз решила, что Господь услышал ее молитвы о частичной занятости. Она работала только по утрам, а потом, забрав детей из школы, до конца дня принадлежала только им.

Теперь, разумеется, это не имеет значения: Джеймс в Сингапуре, Люси — в колледже.

Опаздывает больше чем на полчаса. Задержалась в банке. Этот проклятый чек. Генри будет раздражен: самому разбирать почту, вникать в каждое письмо.

Или, если повезет, промурлычет:

— Миленькое письмецо из Корнуолла, Роуз. Хотят присудить мне почетную докторскую степень. Как думаете, стоит нам принять участие в церемонии?

Он теперь не любил путешествовать один. Время от времени Роуз удостаивалась чести сопровождать его. Палка о двух концах. Да, конечно, это шанс побывать там, где, возможно, иначе никогда бы не побывала. С другой стороны, ты сопровождаешь Генри, а ей хорошо известно, как с ним бывает трудно. Ты теперь «миссис Донован, мой личный секретарь» — либо сплошная беготня и голова трещит от светской болтовни с незнакомыми людьми, либо, наоборот, слова сказать не с кем. Гостиницы иногда так хороши, что это отдельное удовольствие. Полеты — бизнес-классом, а если поезд, то тоже в первом классе — ведь дорогу всегда оплачивает тот, кто приглашает.

Она свернула с шумного проспекта и последние несколько ярдов прошла по тихой зеленой улочке с элегантными домами. Дорогими домами. Профессора обычно не слишком богаты, но отец Генри был какой-то промышленник. Деньги достались Генри по наследству — отсюда и особняк в привилегированном районе Лондона. Особенно роскошным он кажется, если ты сама занимаешь с семьей половину дома в Энфилде, а выросла в семье двух учителей на окраине Сент-Олбанса. Иногда Генри покровительственным тоном отпускает ей комплимент: «У вас безукоризненный синтаксис, Роуз. Вот что значит воспитание».

Ее мать всегда отзывалась о работодателе дочери с прохладцей. Именовала Генри не иначе как его светлостью. Естественно, они ни разу не встречались. Мать развлекали рассказы Роуз о его привычках, высказываниях, иногда и правда блестящих, но Роуз всегда отдавала себе отчет в том, что мать считает ее работу мелкой. Роуз могла бы добиться большего. Эту тему, впрочем, они никогда не затрагивали. Все доводы и контрдоводы так и остались невысказанными. «Образованная, неординарная, энергичная — столько открывалось возможностей!» — «Но я никогда не собиралась делать карьеру. Я сама выбрала это».

А значит, сама выбрала и Генри. Тот первый разговор с ним, через такой знакомый теперь письменный стол с покрытой кожей столешницей. Лорд Питерс показался ей вполне симпатичным. Такой большой красивый дом. Роуз никогда не видела столько книг. Именно тогда она впервые подумала, что в их с мужем доме книг очень мало. Да и зарплата неплохая.

— Садитесь, пожалуйста, миссис Донован. Что, если я сразу начну со своих требований к секретарю…

Переписка… ежедневные дела… сопровождать в поездках… оберегать от телефонных звонков… мои мемуары.

Мои мемуары. Тогда они были всего лишь блеском в его глазах и оставались таковым еще несколько лет. Лишь сравнительно недавно — «дела, слава богу, теперь отнимают меньше времени» — настал черед праздной болтовни, исписанных от руки листков, которые она каждый день должна была набирать на компьютере.

— Вот вам, Роуз, очередная порция. Возможно, вас посмешат мои замечания о Гарольде Вильсоне.

Хихиканье. Когда это опубликуют, многим будет не до смеха. Хорошо, что Гарольд Вильсон умер.

— А теперь, миссис Донован, расскажите немного о себе.

Что она тогда сказала? Имеет опыт работы секретарем, некоторое время была личным помощником главы одной компании — тот попытался залезть ей под юбку, и она была вынуждена уйти, но об этом говорить незачем, — пятилетний перерыв в работе по семейным обстоятельствам.

У Генри нет детей. Господи, конечно же нет. Какой из него отец? И жены никогда не было. Но, кажется, не голубой. Бывали дамы, которых выгуливали, приглашали на обед или в театр, но ни одной из них не удалось зацепиться. Генри — одинокий волк. У него была сестра, умерла несколько лет назад. Кажется, он привязан к ее дочери Мэрион. Она занимается бизнесом, иногда навещает старика.

Примерно раз в год Генри спрашивает о Джеймсе и Люси. Но никогда не проявляет ни малейшего интереса к Джерри — он как бы вне его поля зрения.

— А, ваш муж… — пресекающим дальнейший разговор тоном бросил он однажды, когда Роуз упомянула о Джерри, мол, заболел пневмонией, требуется уход.

Джерри тоже не проявляет ни малейшего интереса к Генри. Джерри интересуют местная администрация, плотницкое дело, духовная музыка и рыбная ловля. С Джерри все прекрасно. Он очень ненавязчив. А кому нужен муж, который вечно ворчит?

Роуз поднялась по ступенькам, достала ключи, открыла красивую черную дверь, вошла. Зайдя в свой закуток, сняла и повесила пальто, достала деньги из сумочки и лишь тогда постучалась в кабинет Генри.

— Заходите, заходите. — (Да, так и есть, раздражен.) — Вот наконец и вы. Тут бумажки из страховой компании, я в них ничего не понимаю и не хочу понимать. Разберитесь с этим, будьте добры. Еще бумажки. Их мы можем просмотреть вместе. Какой-то тип, которого я едва помню, просит меня выступить третейским судьей. Довольно нервный… Да, принесли билеты на поезд в Манчестер. Почему мы едем так рано? В девять тридцать надо быть на вокзале Юстон! Боже правый!

— Перед вашей лекцией запланирован ланч. Они хотят, чтобы вы приехали к двенадцати тридцати.

— Очень необдуманно с их стороны. Ах да, вам тут звонили! Из больницы. Перезвоните им — вот номер. Кажется, насчет вашей матери. Она нездорова, да? И еще, Роуз, умоляю, чашку кофе!

Она думала о грабителе. О напавшем на нее грабителе. Об этом безликом человеке, с которым она невольно вступила в мимолетные, но довольно тесные отношения. О нем. Или, может быть, о ней. Сейчас и женщины способны на такое; век равных возможностей. О человеке, который только что был тут и вот исчез. С моей сумкой. С моей пачкой салфеток «Клинекс» и таблетками «Ренни», расческой, автобусной и железнодорожной карточками, тремя двадцатифунтовыми бумажками, мелочью, кредитной картой «Барклайс-банка». И с ключами.

Ключи.

О, Роуз позаботится об этом. Она сказала, что сменит замок. И карту заблокирует. А с двадцатками и мелочью придется проститься.

Что он (она) купит на три купюры по двадцать фунтов, которые я ему (ей) так легко отдала?

Раскраски в магазине Уотерстоуна? Билет в «Ковент-Гарден»? Боюсь, только на галерку. Подписку на вестник общества «Друзья Королевской академии»?

Говорят, они покупают наркотики. Шестьдесят фунтов. Дневная доза той дряни, которую он или она употребляет.

Нет, все же приятнее думать, что у моего грабителя возвышенная душа. Так мне легче пережить мысль о нашем пусть кратковременном, но близком контакте. Может быть, сегодня дают «Свадьбу Фигаро» — это его подбодрит. Его или ее. Академия сейчас, кажется, издает немецких экспрессионистов. Ммм. Ну что там еще. Последний роман Филиппа Рота очень хорош. И эта книжка о Шекспире, которая недавно вышла.

Бедро. Очень болит. Несмотря на болеутоляющие. Не утоляют боль. Только одурманивают мозг. Как будто галлюцинируешь. Сволочь ты, грабитель! Почему бы вежливо не попросить. Иди, накачайся своим героином или чем ты там ширяешься. Не будет тебе никакого Фигаро.

Роуз пришлось позвонить Генри из больницы и сказать, что она не сможет вернуться на работу в тот же день. Надо отдать ему должное, он не забыл спросить, как ее мать, когда она пришла на следующее утро.

— Надеюсь, за ней хорошо ухаживают? В нашем возрасте ломать кости — это не шутка. Итак, Роуз, мы закопались в бумагах. Почта за два дня не разобрана.

Она объяснила ему, что, вероятно, не сможет сопровождать его в Манчестер. Все будет зависеть от того, когда мать выпишут из больницы, а это еще не решено.

— Мне нужно будет перевезти ее домой и устроить. Она некоторое время поживет у нас.

Испуг. Оцепенение.

— О господи! Знаете, давайте подумаем об этом потом, ближе к делу… Может быть, Мэрион в крайнем случае…

Комната для гостей в доме Роуз.

— На пару месяцев, мама. Пока ты не сможешь оставить костыли.

— Я бы вполне справилась…

— Нет. Кроме того, доктор настаивает. Так что решено.

Итак, именно то, чего больше всего боишься. Быть обузой и все такое. То, чего каждый надеется избежать. Все под откос. Спасибо тебе еще раз, грабитель.

Прости, Роуз. И ты, Джерри, прости. Благослови вас Господь. Надеюсь, мое присутствие не испортит ваши хорошие отношения. Классическая ситуация: старая больная мать приехала.

Старость вообще не для нытиков. А уж ломать бедро — точно не для нытиков. Мы теперь передвигаемся на костылях. По палате. Туда-сюда. Ох! Сеансы физиотерапии и гимнастики с восхитительным доктором-новозеландцем шести футов ростом. Вот именно — ох!

Конечно, еще до бедра ныло колено, и спина болела, но это было так, возрастные изменения, а не злостное вмешательство извне. Колено. Спина. Катаракта. И эта грызущая боль в левом плече, и варикозные вены, и флебит, и необходимость по крайней мере однажды за ночь встать в туалет, и приступы раздражения на людей, которые оставляют неразборчивые сообщения на автоответчике. Было время, и оно давно прошло, когда боль поражала внезапно: зуб заболел, в ухе стреляет, мышцу потянула — и сколько тогда шуму было из-за этого, как этого пугались. Теперь уже многие годы боль — постоянный спутник. Она лежит, уютно свернувшись клубком, с тобой в постели, не отстает от тебя весь день, может быть, лишь ненадолго отступая иногда, чтобы потом снова напомнить о себе: вот она я, я тут, помнишь меня? Да, старость. Закат жизни — как деликатно сказано! Боль в ноге — это не закат, это зарево новой жизни, больше похожей на то, о чем никто из нас пока ничего не знает. Мы все отводим глаза, а потом — бац! — и уже старые, и никак в толк не возьмем, как же это с нами случилось-то, и не есть ли это первый круг ада, не появятся ли сейчас бодрые черти с вилами и не начнут ли колоть нас, подталкивая к сковородкам.

Правда, параллельно идет жизнь — настоящая, хорошая жизнь, со всеми ее радостями. Сортовые тюльпаны проклюнулись, синицы прилетают на кормушку за окном, новая книга ждет вечером, Роуз позвонит, по телевизору показывают новую программу Дэвида Аттенборо о живой природе, соседка Дженнифер недавно родила. Дети всегда поднимают настроение. Роуз когда-то поднимала. Жаль, что больше детей не получилось, хотя и пробовали. Но, слава богу, у нее есть ребенок, и она родила его вовремя.