Читаем К заоблачному озеру онлайн бесплатно

Автор этой книги, литератор Илья Ефимович Рыжов, ушел в 1941 году добровольцем на фронт и погиб при защите Москвы. Сейчас Географгиз выпускает его посмертную работу. Я близко знал Рыжова и как большую честь принял предложение написать к его книге предисловие.

С тяжелой грустью, с душевной болью пишу я слова памяти об этом обаятельном человеке, который весь так и искрился жизнью — пока в нужный час без колебаний не отдал ее.

Вместе с Рыжовым я участвовал однажды в альпинистской попытке пробраться к леднику Северный Иныльчек у подножия Хан-Тенгри. Случилось так, что мы ночью оба провалились в смертельно опасную трещину. Его вытащить можно было быстрее, чем меня, но я услышал голос: «Не сдвинусь с места, пока не спасете Николая». Вот каким он был.

Он был живым, веселым человеком, с высокими достоинствами и милыми недостатками, с постоянной улыбкой благожелательства к другим и с усмешкой иронии по отношению к себе.

Илья любил детей, умел держаться с ними запросто и большую часть своей 36-летней жизни посвятил детям. Он стоял у самых истоков пионерской организации, в начале двадцатых годов в Москве был одним из первых пионервожатых. Позже он руководил Домом детской культуры при одном крупном московском предприятии. Он и писать стал главным образом для ребят. Бесчисленное количество его рассказов, очерков, корреспонденций было напечатано в журналах «Барабан», «Дружные ребята», «Пионер». В свое время широко была известна его книга «Заговор барабанщиков» — о детях Парижской коммуны. Ту же тему он положил в основу кинокартины «Юные коммунары». Он был предан долгу журналиста и писателя, и когда в 1930 году нам удалось пройти по новому перевалу на Центральном Тянь-Шане, Рыжов предложил назвать его перевалом Пролетарской печати.

В тридцатых годах Рыжов увлекся горным спортом. Поразительна настойчивость и целеустремленность, с какой Рыжов проявлял свои альпинистские интересы — год за годом он отправлялся за Тянь-Шань, чтобы проникнуть на таинственный, тогда совсем еще не исследованный ледник Северный Иныльчек, а затем осуществить свою мечту — попробовать взойти на вершину Хан-Тенгри.

Книга эта написана не для детей, а для взрослых. Но ее с большой охотой и легкостью прочтут читатели любого возраста. В ней есть та простота и то увлечение, которые придают книгам всеобщий интерес.

Это не изложение всех поездок Рыжова в район Хан-Тенгри или только одной из них. Здесь осуществлено известное обобщение: за основу взята одна экспедиция, решающая, но в изложение внесены некоторые черты и эпизоды из других. При этом и над характеристиками участников произведена писательская работа — они в известной мере типизированы. В некоторых случаях изменены фамилии.

С того времени, о котором написано в книге, на Тянь-Шане многое изменилось. Давно изучен ледник Северный Иныльчек, куда впервые с такими героическими усилиями проникли Рыжов и его товарищи. Давно покорен Хан-Тенгри и к тому же развенчан: как известно, на Тянь-Шане нашлась более высокая вершина — пик Победы, который в свою очередь взят советскими альпинистами. Да и сами экспедиции теперь устраиваются иначе — с радиосвязью, с самолетами… Но книга Рыжова ни в коей мере не устарела. Не может устареть талантливый рассказ о подвиге, о непреклонной борьбе за цель, о чистой человеческой страсти.

Молод рассказ — и рассказчик нам близок. Снова он с нами — живет и шутит в своей книге.

Споры о маршруте нашей экспедиции прекратила лодка.

Еще вчера мы могли без конца обсуждать преимущества прошлогоднего пути по леднику Мушкетова, перед переправой через озеро. И только сегодня вопрос решился окончательно.

Утром на пристани мы встретили своего начальника Сухорецкого.

Теплоходик «Прогресс Киргизстана» медленно подходил к причалу. Мы издалека заметили Сухорецкого, на голову возвышавшегося над всеми пассажирами.

Опустили сходни. Пестрая толпа, шумя и толкаясь, хлынула на берег. Мы перескочили через невысокий борт теплохода и окружили Сухорецкого.

— Осторожнее с этим свертком, — сказал он, — здесь лодка.

Теперь лодка лежала в тесном номере гостиницы на полу, распространяя вокруг себя неприятный запах резины. Энергично орудуя маленькими ручными мехами, Сухорецкий надувал пневматический баллон, на котором нам предстояло плыть по величайшему ледниковому озеру Тянь-Шаня.

Баллон расправлялся, полнел и, наконец, превратился в лодку, напоминавшую тугую баранку с двумя веревочными петлями для весел и брезентовым днищем.

— Вот и все. — Сухорецкий перевел дыхание, отвинтил насос и положил его на стол. Потом легко поднял лодочку одной рукой и стукнул по ней кулаком.

— Хоть в футбол играй! — басом сказал Шекланов. — Неужели выдержит человека?

— Свободно выдерживает троих, — ответил Сухорецкий. — Ну, давайте к столу, обсудим еще раз все наши московские расчеты.

Я сел рядом с Валентином Гусевым. Шекланов и Загрубский устроились на противоположном конце стола. Сорокин суетился вокруг, подавая карты, карандаши и циркуль.

Наконец-то вся основная группа экспедиции была в полном составе.

Раньше других в Каракол^[1] приехал Гусев, а за ним Сорокин, Шекланов и я, Мы привезли из Москвы все грузы и снаряжение.

Спустя несколько дней приехал пятый член нашей экспедиции — геодезист профессор Загрубский, пожилой, энергичный мужчина с красным, обветренным лицом, седыми усами и ясными голубыми глазами.

Шекланов, огромный и мускулистый, был известным лыжником, специалистом по дальним переходам. Он впервые шел в горы, но Сухорецкий верил в его силу, выносливость и добродушный характер. Шекланова звали Олимпием. Имя как нельзя лучше подходило к его олимпийскому спокойствию и атлетической внешности, но чрезвычайно затрудняло нашего проводника Орусбая.

Для удобства мы дали Шекланову новое, короткое и звучное имя — Али, а Олимпием называли только в тех случаях, когда он что-нибудь ломал или опрокидывал.

Геолог Сорокин, болтливый и подвижной, считал себя опытным альпинистом, потому что еще студентом участвовал в нескольких восхождениях на Кавказе.

Валентин Гусев отправлялся на ледник в третий раз. Уже несколько лет он мечтал совершить восхождение на пик Хан-Тенгри — высочайшую вершину Тянь-Шаня^[2] — и проникнуть на северный рукав Иныльчека, самого большого из тяньшанских ледников.

К Хан-Тенгри была только одна дорога, разведанная немецким ученым и альпинистом Готфридом Мерцбахером. Дорога эта шла через высочайшие хребты центрального Тянь-Шаня в долину ледника Иныльчек. Вверх по этому леднику поднялся Мерцбахер в 1903 году. Он увидел гигантскую ледяную реку, разделенную на два рукава горным хребтом, и в этом хребте определил местонахождение вершины, которую уйгуры назвали много веков тому назад Хан-Тенгри, Повелитель Духов.

Глубокое озеро с отвесными, скалистыми берегами преградило Мерцбахеру путь по северному рукаву ледника. Озеро это лежало на высоте 3600 метров, и путешественник вынужден был отказаться от переправы. Он двинулся к подножию Хан-Тенгри по другому, южному, рукаву Иныльчека.

Огромная площадь за озером осталась на картах Тянь-Шаня белым пятном, таинственным и неисследованным.

Есть какая-то удивительная, манящая сила в таких географических загадках. С необыкновенным упорством стремился Гусев к этому таинственному леднику. Он сумел увлечь своих товарищей, научные учреждения и спортивные организации. Геологическая и топографическая карта такого района, его описание представляли огромный интерес для ученых. Альпинисты же мечтали о восхождении на Хан-Тенгри. Одни из них говорили, что восхождение нужно сделать с юга, другие утверждали, что только с севера можно подняться на высочайший пик Тянь-Шаня.

Одним из наиболее энергичных сторонников восхождения на Хан-Тенгри с севера был и Сухорецкий, молодой ученый-географ, увлекавшийся еще в университете альпинизмом.

Два года Сухорецкий и Гусев пробивались на ледник самостоятельными группами.

В прошлом году обоим удалось впервые добиться серьезных успехов. Гусев вышел на ледник Мушкетова и перебрался за озеро через высокий хребет. Сухорецкий один, без спутников, налегке, карабкаясь по скалам, прошел большое расстояние берегом озера.

Я участвовал в двух экспедициях под руководством Гусева. Теперь мы с Гусевым шли на Тянь-Шань в группе, возглавляемой Сухорецким. Сухорецкому удалось в очень короткий срок собрать и снарядить экспедицию, договориться с научными учреждениями, достать средства. Ему же пришла и мысль взять для переправы через озеро пневматическую лодку.

Лицо Сухорецкого с ввалившимися щеками, глубоко запавшими глазами и высоким лбом не располагало к себе собеседника. Он очень редко смеялся. Иногда случайная улыбка смягчала выражение его лица, но тотчас же оно снова становилось замкнутым и суровым.

Хлопоты по организации экспедиции сильно отразились на нем — он еще больше похудел, стал нервным и раздражительным.

Гусев приехал в Каракол немного раньше нас, чтобы подыскать рабочих для экспедиции.

Старшим джигитом должен был пойти Орусбай Кочкентаев, один из лучших проводников пограничной комендатуры. Старый Орусбай водил нашу экспедицию на Иныльчек еще в тот раз, когда мы впервые добрались до озера. В прошлом году он опять был с нами в долине Адыртер, у ледника Мушкетова.

Кроме проводника, нам нужны были еще по крайней мере трое рабочих-носильщиков. Но началась уборка урожая, и ни один из окрестных колхозов не хотел отпустить с нами людей в горы на два месяца.

В пограничной комендатуре Сухорецкому рассказали, что весной снова на Иныльчеке было короткое, но очень сильное наводнение. Хлынувшая валом вода застигла на середине долины двух красноармейцев-пограничников. Оба утонули.

Комендант слыхал от нас еще в прошлом году о загадочном озере в верховьях ледника. Теперь он с нетерпением ждал результатов работы экспедиции.

Благополучно разрешился вопрос с покупкой лошадей — пограничники уступили нам выбракованных коней из своих табунов.

Через два дня наша маленькая экспедиция должна была — выступить из Пржевальска и через высокогорные перевалы пробраться на один из величайших в мире ледников, в самое сердце центрального Тянь-Шаня.

В дверь постучали. Вошел невысокий плечистый мужчина в сапогах и пиджаке. Он снял картуз с лаковым козырьком и остановился у двери.

У него было энергичное, худощавое лицо с орлиным носом, холодными серо-голубыми глазами и лихо закрученными светлыми усиками. Густые русые волосы свисали на его лоб пышным чубом.

— Мне начальника экспедиции, — сказал он, обращаясь к Николаю Николаевичу Загрубскому. Тот указал глазами на Сухорецкого.

— Здравствуйте. Я слыхал, что вам нужны люди…

— Да, — сказал Сухорецкий. — Но нам нужны местные люди, хорошо знающие горы, умеющие ездить верхом. Обычно мы берем только киргизов.

— Мы, семиреченские казаки, так же как и киргизы, с детства имеем дело с лошадьми, — медленно, с легкой обидой проговорил незнакомец. — Я, может, и не пошел бы к вам предлагать свои услуги. По специальности я лесной объездчик. И охотник. Недели две назад на меня в Каракапчагае напали бандиты, отобрали лошадь, винтовку и бинокль. Сам спасся только чудом. Когда они хотели меня пристрелить, свалил одного и прыгнул с обрыва. Моя жена ничего не знает. Она с детьми живет в лесничестве, думает, что я на охоте. Мне нужно заработать себе на ружье, лошадь и бинокль. Я, знаете ли, без этого — конченный человек.

Он рассказывал, не повышая голоса, спокойно глядя на носки своих стоптанных сапог.

— Может быть, вам переводчик нужен? — спросил он, помолчав. — Я киргизский язык знаю так же, как и русский.

Мужчина вытащил удостоверение, говорившее, что Горцев Георгий Николаевич работал старшим лесным объездчиком.

— Что ж, я могу взять вас в качестве рабочего экспедиции, — сказал Сухорецкий, просмотрев характеристику, выданную лесничеством. — Вот товарищ Рыжов составит с вами договор. Я выдам аванс и обмундирование. Сможете ли вы взять на себя снабжение экспедиции мясом во время стоянки на леднике?

— Хвалиться не буду, — сказал сразу повеселевший Горцев. — Но если там есть козлы…

— Их там очень много.

— Ну, тогда я вас мясом завалю. Впрочем… — И он так же быстро помрачнел, — у меня ведь нет винтовки и бинокля.

Я вместо ответа вынул из чехла один из наших новеньких карабинов.

Глаза у Горцева загорелись.

— О-о! Я такой в первый раз вижу… Хорошо бьет?

Карабины были из тех, что наши заводы готовят для зверобоев Севера: довольно большого калибра, прикладистые, легкие и отличного боя.

В дверь снова постучали.

Вошел наш проводник Орусбай, озабоченный и усталый.

— Кошмы купил, — сказал он. — Хорошие две кошмы для палатки. И одну плохую — резать для подпруг, для подхвостников, для всякого. Когда выезжать будешь, товарищ начальник? Нужно лошадей пригонять…

— Можно послезавтра выезжать, — сказал Сухорецкий.

В комнату медленно протиснулись еще два киргиза. Один из них был чернобородый и мрачный, другой, помоложе, круглолицый и бритоголовый с быстро бегающими глазами.

Они поздоровались и присели на корточки у дверей.

— Откуда приехал? — спросил Орусбай, сплевывая в окошко. Чернобородый, вздохнув, ответил.

Орусбай пристально посмотрел на него, потом на его товарища.

— Хочет наниматься к вам рабочим, — перевел мне Горцев.

— Ты их знаешь, Орусбай? — спросил Сухорецкий.

— Видал на базаре. Этот черный — Акимхан — работал на мельнице. А тот молодой — Ошрахун — охотник. Мултук^[3] у него комендатура забрала, разрешения не было.

— Хорошие люди?

— Худдай биледы!^[4] — пожимая плечами, сказал старик. — Плохой будет — ему плохо будет… Колхоз не дает больше людей, — прибавил он шепотом.

Чернобородый заговорил быстро и громко.

— Говорит, что работы они не боятся, — перевел Горцев.

— Скажи им, чтобы зашли завтра утром к тебе, — обратился Сухорецкий к Орусбаю. — Сейчас мне трудно решить. Может быть, я все-таки найду людей через колхоз.