Читаем Рассказы из книги "Маргинальные истории" онлайн бесплатно
Луис Сепульведа
Из книги «Магринальные истории»
ЛЮБОВЬ И СМЕРТЬ
Утром почтальон принес мне пакет. Я открыл его. Это был первый экземпляр
романа, который я писал, думая о моих трех маленьких сыновьях. О Себастьяне,
которому одиннадцать лет и о близнецах Максе и Леоне, которым по восемь.
Писание этой книги было выражением любви к ним, к городу, в котором мы были
глубоко счастливы – Гамбургу, и к центральному персонажу – коту Зорбасу,
огромному толстому и черному коту, который в течении многих лет был
товарищем наших мечтаний, сказок и приключений.
И в момент, когда почтальон вручал мне этот первый экземпляр романа и я
чувствовал счастье, видя собственные слова, бережно разложенные по страницам,
Зорбас был у ветеринара, из-за болезни, которая сначала лишила его аппетита,
сделала грустным, вялым и в конце не давала ему дышать. Днем я пошел забирать
его и услышал страшный приговор, - к сожалению, у вашего кота развитая стадия
рака легких.
В последних строках романа говорится о глазах благородного, доброго портового
кота, потому что Зорбас – это все это и многое другое. Он пришел в наши жизни с
рождением Себастьяна, и со временем этот кот стал нашим товарищем, любимым
нами четвероногим мелодично мурлычущим товарищем.
Мы любим этого кота, и во имя этой любви я должен был собрать моих детей,
чтобы говорить с ними о смерти.
Говорить с ними о смерти – смысл моей жизни. С ними, такими маленькими,
такими чистыми, такими наивными, такими доверчивыми, такими благородными,
такими щедрыми. Я боролся со словами, пытаясь найти наиболее уместные,
чтобы объяснить им эти ужасные истины.
Первая, что Зорбас, по закону, который не нами придуман, и которому тем не
менее все мы должны подчиниться даже за счет нашей гордости, умрет как всё и
все умирает. И вторая – что от нас зависит избавление его от смерти жестокой и
мучительной, потому что любовь заключается не только в достижении счастья
любимого нами существа, но и его избавлении от страданий и сохранении его
достоинства.
Я знаю, что слезы моих детей будут сопровождать меня всю мою жизнь. Каким
бедным и жалким чувствовал себя я перед их беззащитностью. Каким слабым
казался я себе перед невозможностью разделить с ними их справедливое
возмущение, их неприятие, их взывания к жизни, их проклятия в адрес бога,
который ради них и только ради них, может считать меня своим верующим, их
надежды, к которым они обратились со всей чистотой людей в их лучшие
моменты.
Мораль – это атрибут человека или его изобретение? Как объяснить им, что наш
долг в том, чтобы сохранить достоинство и цельность этого исследователя крыш,
авантюриста садов, ужаса крыс, лазателя по каштанам, драчуна дворов, залитых
лунным светом, вечного обитателя наших бесед и наших снов?
Как объяснить им, что есть болезни, при которых необходимы тепло и компания
здоровых, но бывают и другие, заключающиеся в сплошной агонии, сплошной
позорной и страшной агонии, единственный признак жизни при которой –
страстное желание умереть?
И как ответить на это беспощадное «почему он»? Да. Почему он? Наш товарищ
прогулок по Черному лесу. Такой котяра! Люди начинали шептаться, видя его
мчащимся наперегонки с нами или сидящим на раме велосипеда. Почему он? Наш
морской кот, плававший с нами на яхте в водах Каттегата. Наш кот, который, едва
только открывалась дверца машины – запрыгивал туда первый, радуясь
предстоящей поездке. Почему он? Для чего мне нужен опыт всей жизни, если я не
смог найти ответа на этот вопрос?
Мы сидели вокруг Зорбаса, который слушал нас с закрытыми глазами, доверяя
нам, как всегда. Каждое слово, пресеченное плачем, падало на его черную шерсть.
Мы гладили его, подтверждая, что мы с ним, говоря ему, что эта любовь, нас
соединяющая, подводит нас к самому болезненному из решений.
Мои сыновья, мои маленькие товарищи, мои маленькие мужчины, мои маленькие
нежные и твердые мужчины, прошептали свое да, что Зорбас получит этот укол,
который позволит ему уснуть и видеть сны о мире без снега, с дружелюбными
псами, широкими залитыми солнцем крышами и бесконечными деревьями. И с
кроны одного из них он будет смотреть на нас, чтобы напомнить нам о том, что
он никогда нас не забудет.
Я пишу это уже ночью. Зорбас, который еле дышит, отдыхает у моих ног. Его
шерсть блестит при свете настольной лампы. Я глажу его с грустью и бессилием.
Он – свидетель стольких ночей писания, стольких страниц. Он разделил со мной
одиночество и пустоту, которые приходят после того как ставишь в романе
последнюю точку. Я говорил с ним о моих сомнениях и декламировал стихи,
которые однажды собираюсь написать.
Зорбас. Завтра, из любви мы потеряем большого друга.
P.S. Зорбас отдыхает у подножия каштана, в Баварии. Мои сыновья сделали
деревянную табличку, на которой можно прочитать: «Зорбас. Гамбург 1984 –
Вильшейм 1996. Путник: здесь покоится благороднейший из котов. Послушай как
он мурлычет.»
ТАНО
Дон Джузеппе любил говорить, что его счастье - это результат серии ошибок, о
которых ему приятно вспомнить. Первая из них была им допущена в 1946 г.,
когда молодой генуэзец поднялся наконец на палубу судна отплывавшего в
Америку, Америку, которую он представлял себе с распростертыми и
гостеприимными объятиями статуи Свободы. Позади оставалась Италия в руинах,
кошмар войны и многие соседи, которые едва закопав свои черные фашистские
рубашки, поспешили надеть костюмы демократов.
Да, Америка ждала его с распростертыми объятиями, и чтобы быть достойным
этого приема, дон Джузеппе повторял двадцать слов по-английски, которым
научил его один североамериканский солдат.
На пятый день плавания, один из членов команды, ввел его в состояние холодного
шока, сообщив, что судно действительно плывет в Америку, но в Южную, потому
что Америка – как он сказал – гораздо больше и шире, чем все на свете надежды и
все на свете страдания.
Оправившись от сюрприза, дон Джузеппе начал искать кого-нибудь, кто может
рассказать что-нибудь еще о стране, куда они направляются, и так сделался
другом машиниста, как и он, итальянца, который уже много лет плавал на судах
Южноамериканской Паровой Компании.
Соотечественник рассказал ему об Аргентине, огромной стране, где мясо было
чуть ли не бесплатно, и где было столько пшеницы, что до самого недавнего
времени ее просто жгли, чтобы выработать электроэнергию. И кроме того –
добавил он, - я знаком с семьей из Пиамонта, которая поселилась в Мендосе и
открыла там макаронный завод, и если ты скажешь им, что пришел от моего
имени – они наверняка предложат тебе жилье и работу.
Когда они приплыли наконец в Буэнос-Айрес и дон Джузеппе ступил впервые на
американскую землю, машинист познакомил его с шофером грузовика,
перевозившим матрацы из аргентинской столицы в провинцию.
- Хорошо,
обмен на это ты поможешь мне разгружать, но твоя основная миссия состоит в
другом – ты должен разговаривать со мной во время всей дороги. Говори не
останавливаясь, о чем хочешь, пусть это будут какие угодно глупости, главное –
говори.
Дон Джузеппе не понял ни слова из речи шофера, но что-то позволило ему
догадаться о том, чего хотел собеседник, так что он ответил «va bene**» и
поднялся в кабину грузовика, ветхого Мака с хромированным бульдогом на
капоте. Уже в результате первых километров дороги, ему понравилось это
обращение
обращение
Как только они выехали из окрестностей Буэнос-Айреса, перед глазами молодого
эмигранта предстала плоская, зеленая и бесконечная панорама, где лишь изредка
глаз встречался с одиноким путником или машиной. Мягкие взгляды тысяч коров
провожали их проезд через пампу, и чтобы водитель не уснул, он начал
рассказывать ему о своей жизни, о войне, о Генуе и своей законной мечте о
счастье.
Так они проехали многие сотни километров, и на рассвете следующего дня шофер
свернул с трассы на пыльную проселочную дорогу, которая вела к домам фермы.
Там были и другие водители со своими грузовиками, но больше всего там было
мяса, горы мяса, целые телята на распорках, медленно жарящиеся под
внимательными взглядами гаучо****. Итальянец ел и пил, как никогда в своей
жизни и столько, что шофер-амфитрион, который-то и сам ни в чем не отставал от
других, отправил его продолжать путь в грузовом отсеке машины, чтобы он
хорошенько проспался на мягких матрацах.
О том, что произошло в Мендосе, дон Джузеппе так никогда и не узнал, как не
узнал он и о том, остановился ли грузовик в этом городе. Помнит он лишь, как его
разбудил ледяной воздух и голоса людей в зеленых униформах, приказавших ему
выйти.
С головой, которая казалось, вот-вот разлетится на куски от боли и невыносимой
жаждой, дон Джузеппе спрыгнул на землю и поразился суровому пейзажу
заснеженных Анд. Этот жест удивления дал чилийским карабинерам понять, что
он не имел ни малейшего понятия о том, где находится.
- Этот памятник – Христу-Спасителю – граница. Все что слева от нашего Господа
- это Аргентина, а все что здесь справа – Чили.
Только теперь дон Джузеппе заметил, что водитель грузовика был не тем,
который забрал его в Буэнос-Айресе, и на своем путаном генуэзском диалекте он
попытался тысячу и один раз объяснить, что целью его поездки была Мендоса, и
рассказал о последствиях асадо***** и выпитого вина.
Единственное, что понял дон Джузеппе из слов чилийских карабинеров, это
вопрос о том, понравилось ли ему аргентинское вино и асадо. Как мог, он ответил,
что да, и этого оказалось достаточно для того, чтобы чилийские полицейские
немедленно потащили его в таверну гарнизона. Там эмигранта ждал следующий
банкет с мясом и вином, с последовавшей за ним пьянкой, проснувшись после
которой он обнаружил, что стал деловым партнером одного сержанта, занятого
разведением индюков и прочей домашней птицы.
Через несколько лет, дон Джузеппе,
свой магазин импортных товаров в квартале Сантьяго, где прошло мое детство.
Он был просто еще одним гражданином этого пролетарского квартала. В своем
толстом блокноте с черной обложкой он записывал долги соседей, покупавших у
него в кредит, среди нас, малышни, он раздавал щедрые ломти колбасы, посвещал
нас в тайны оперы, которая звуча с его грамофонных пластинок, делала
прекрасными наши долгие вечера и время от времени приглашал весь наш
квартал праздновать футбольные победы итальянского Аудакс Спортиво.
Лучший праздник в его магазине состоялся в воскресенье 4 сентября 1970 г. В ту
ночь у нашего квартала было много поводов для веселья – Сальвадор Альенде
победил на президентских выборах; дон Джузеппе после двадцати лет скромных,
неафишируемых отношений, женился на сеньоре Дельфине, и вдобавок ко всему
он взволнованно сообщил нам, что только что получил чилийское гражданство.
В последний раз я видел его в 1994 г. Он был уже стариком. Уже не существовало
ни его магазина, ни нашего квартала – все было проглочено нищетой. Но его
старые грамофонные пластинки продолжали наполнять вечера невозможной
любовью и нестареющими голосами. Мы с ним выпили много стаканов вина, я
еще раз выслушал его историю и мне было больно ответить ему, что да, на его
вопрос о том, что, правда ли, что в Европе плохо относятся к эмигрантам.
* Тано – аргентинское прозвище итальянцев;
** Va bene – хорошо (ит.);
*** Бачича - чилийское прозвище итальянцев;
**** Гаучо – аргентинские пастухи;
***** Асадо – мясо, жареное на решетке.
Прим. перев.
ГАСФИТЕР
Так называют в Чили слесаря, и мастер Корреа был гасфитером, гордившимся
своей профессией. «Все поправимо, кроме смерти» - гласил его этический код,
написанный на старом чемодане с инструментом, и следуя этому принципу, он
обходил улицы Сан-Мигеля, Ла-Систерны и Ла-Гранхи, ремонтируя трубы,
устраняя вызывающие бессонные ночи течи из кранов, и запаивая своим
керосиновым сварочным прибором дыры жизни.
Почти все гасфитеры очень рано покидали свои рабочие кварталы и, втискиваясь
в переполненные автобусы, направлялись в «верхний квартал», в зону богатых, в
другую Чили, чужую и далекую. Там всегда хватало работы и время от времени
какой-нибудь щедрый патрон им доплачивал хорошие чаевые.
Мастер Корреа ненавидел слово «патрон» и поэтому никогда не выходил за
пределы своих кварталов. Он считал, что именно здесь он действительно
необходим, потому что когда, что-то приходит в неисправность в домах богатых,
они просто покупают ему замену, но в отличие от этого, среди его соседей нужно
было продлевать полезную жизнь всех приспособлений и как раз в этом он видел
смысл секретов своей профессии.
Наметаным глазом он проверял текущий кран и на вопрос хозяйки о том, стоит ли
заменить его на новый, отвечал словами восхищения в адрес производителей,
перечислял благородные характеристики металла и совершенство деталей
Баухауза или деко искусства. Потом он с точностью хирурга принимался за
разборку крана и выносил свой обычный приговор: «Все поправимо, кроме
смерти».
Он не пил, потому что считал хороший пульс для своей работы чем-то
совершенно необходимым. Со страстью он просматривал и читал издания по
архитектуре, которые покупал в букинистичеких магазинах и когда открывал для
себя какой-нибудь новый строительный материал, не мог скрыть слез волнения.
Единственной роскошью, которую он себе позволял, были его походы на стадион
в качестве зрителя студенческих олимпиад. Мастер Корреа видел в атлетах
совершенные механизмы, свободные от плесени и любой ржавчины.
Немного больше года назад ему неожиданно стало плохо и врачи обнаружили у
него рак на терминальной стадии. Гасфитер положил свой керосиновый
сварочный аппарат возле самой кровати и часами озабоченно смотрел на него. В
его глазах была тоска, но не столько по поводу неизбежности собственной
смерти, сколько в связи с той беззащитностью, которая ожидала краны, трубы и
прочие элементы, зависевшие от его рук.
Он должен был с этим что-то сделать и сделал. Собрав последние силы, он собрал
своих клиенток, которых считал самыми близкими, и объяснил им, что мир не
может остаться на милость ржавчины и плесени, и поделился с ними всеми
секретами своей профессии.
Несколько дней назад, в Сантьяго, его дочь Дорис рассказала мне об этом
слесарном университете, как инструменты переходили из рук в руки, тем
временем как ученицы, словно в древних ритуалах посвящения, повторяли
технические термины. На похороны мастера Корреа пришло много народа, но
среди родни и соседей особенно выделялся батальон женщин-гасфитеров.
Меня никогда не волновало и не волнует, что происходит в богатых кварталах, но
мне небезразлична судьба моего квартала Сан-Мигель, Ла-Систерна и Ла-Гранха.
И чувствую облегчение от того что знаю, что последовательницы мастера Корреа,
с инструментом за плечом, обходят его улицы, входят в его дома и добиваются
того, чтобы вода текла свободной и чистой, безо всяких примесей, как большая
братская правда бедных, та, которая никогда не ржавеет.
ПОТЕРЯННЫЙ ОСТРОВ
Он называется Малы Лосины и с самолета выглядит как охровое пятно в
Адриатическом море, возле побережья страны, которая когда-то называлась
Югославией. Однажды, попав туда без особых планов и сроков, в старом доме в
Артаторе я начал писать текст, который стал моим первым романом.
