Читаем Из яйца онлайн бесплатно

По утрам пол теплый. Солнце постаралось, нагрело паркет. Босые ноги ступают по нему мягко, в солнечной пыли. Путь их полон сна и неги. Это ступни пустынника, странника, бредущего к чистому прохладному источнику.

Зеркало, в зеркале Алексей чистит зубы. Белая паста на зубах. Он водит щеткой, рассматривая себя. Подмигивает себе, строит гримасу. Он — обезьяна, он — осел, собака, еще кто-то: петух, урод, монстр. В игре этой присутствует белая паста и зубная щетка… Внезапно он прекращает кривляться и смотрит на себя… Некоторое недоумение на его лице. Некоторая тревога… Он снова пробует состроить рожицу, но тут же стирает ее. В глазах появляется тревога. Он проводит по лицу рукой, загораживая себя от зеркала. Но лицо не меняется, остается там же самым.

Он смотрит на себя, как на умного собеседника, которому задал вопрос и от которого ждет ответ… Смотрит, смотрит — ответа не следует.

— Здравствуй… Меня зовут — Алексей… Так меня назвали… Я привык к этим бессмысленным звукам… А-лек-сей… — говорит Алексей зеркалу белыми губами. И подмигивает ему, — но глаза остаются серьезны.

Кухня. Мать пьет кофе и курит. Алексей напротив, ест яичницу с колбасой.

— Не забывай о соусе, — говорит Мать, — с томатным соусом вкуснее.

Не дожидаясь, пока сын отреагирует, тянется к холодильнику, достает баночку и пододвигает ему. Все это как бы между прочим.

— Не хочу, — говорит Алексей.

— Ты попробуй сначала… Мать тебе говорит. Неужели я стану сыну подсовывать дрянь.

— Перестань.

— Ты уверен, у нее нет спида?.. Вы пользуетесь предохранительными средствами?

Вилка с куском яичницы опускается обратно на тарелку. Алексей закрывает глаза, — он старается расслабиться, дышать ровно и глубоко, полным дыханием.

— Так я и знала… Это безумие спать с женщиной безо всего.

Алексей дышит… Мать втыкает сигарету в пепельницу.

— Ты считаешь, я рожала для того, чтобы шлюха свела тебя в могилу?.. Я жизнь положила из-за тебя. И не дам гадине убить своего ребенка… Смотри, какой я была.

На стене висит репродукция картины Э. Дега «Звезда» и скрипка в футляре… Отголосок музыки, под которую танцуют, что-то из этого появляется на секунду и тут же пропадает.

— Или вы будете пользоваться презервативами, или ноги ее больше не будет в моем доме.

— Раскричалась, — говорит Заказчица, заходя на кухню. — Кофеем напоете?

Мать рада ей. Алексей почтительно встает. Заказчица спокойна, на грани зевка. Привычно садится на свое место в углу, достает сигареты и зажигалку. Мать в это время наливает ей кофе… Алексей стоит. Заказчице этот знак внимания безразличен.

— Готово? — спрашивает она Алексея.

— Нет еще, — отвечает он виновато, — немного осталось.

— Что ты извиняешься… я к тебе что, с ножом к горлу пристаю?.. Да пропади они пропадом, вместе со всей этой рыночной жизнью… Как сделаешь, так и сделаешь… некспеху.

— Тогда я пойду?

— Иди, Алешенька, иди, — говорит Мать.

Заказчица на Алексея больше не обращает внимания и обращается к Матери.

— На глазах вчера знакомого укокошили… Я за молоком пошла, а у него напротив особнячок, зеленый такой, ты знаешь — он купил его недавно… Какой-то мафиози, как молодежь теперь говорит — крутой… На «мерседесе» и с охраной… Я мимо прохожу, покойник мне кивает, он как раз в машину садился, там заборчик низенький по пояс. Он зеркало Алешино в прошлом месяце приобрел, с тех пор признал… Тут мужик, откуда ни возьмись, в маске, меня толкает, я — в сторону… коленку, видишь, ободрала… И из автомата: тыр-тыр-тыр… — так дырки на клиенте и повскакивали. Тут еще один, в маске, — и тоже… Потом мальчики его опомнились… Война, пули свищут… Я лежу. Думаю: как дети без меня останутся?.. По приютам пойдут.

— Да что вы говорите?! — восклицает Мать.

— Одного террориста тут же уложили. Второй убежал — может, задели… Двух или трех прохожих зацепило… Вот такие дела.

— Я вроде слышала какие-то выстрелы.

— Это у них, у мафии, называется «разборка»… молоко без очереди взяла, все на улицу повысыпали… Вот такие дела… не знаешь, когда Богу душу отдашь.

Все это Заказчица говорила, как бы через силу, как что-то неинтересное ей, но необходимое, поскольку надо же было о чем-то говорить.

И в то же время с удовольствием, — получая от кофе, сигареты и таких разговоров какое-то успокоение. Может быть, — невольное.

— И не говорите, — соглашается Мать.

Кровать. Спит девочка /Алина/. Над ней на стене висят на красивой ленточке пуанты. Ее лицо безмятежно, оно детское и в то же время в нем — будущая чувственность женщины… Звук пылесоса. Девочка не просыпается.

Голос Паши:

— Сколько времени?

Пылесос смолкает.

— От вас двоих столько грязи, будто полк с лошадьми здесь квартирует.

— Стучаться нужно, когда входите.

— Может, еще и поклоны отбивать в пояс, барчуки?

Алина просыпается:

— Когда мне будет столько лет, сколько вам, я не буду такой вредной.

— Тебе?.. Да тебе, милашка, никогда столько не будет.

И тут мы видим Старуху. Она стоит между кроватями с пылесосной трубой в руках, в фартуке. У нее седые волосы, в них — большая расческа, полукруглая. В позе что-то бойцовское. Словно она одержала какую-то победу и сейчас пожинает ее плоды. На лице — хитрость. И торжество.

— Почему? — спрашивает подозрительно Алина.

— По кочану… — отвечает с плохо скрываемой радостью Старуха. — Егоровна в залу звала. Танцоры… Уж отольются вам мои слезы.

— Настроение испортила, добилась своего, — говорит Паша.

Он вскакивает с постели, врубает магнитофон. Тут же снова включается пылесос. Что-то кричит Алина. Что-то — Паша. Ничего не понять.

Алексей у окна. Тяжелые шторы полураздвинуты. Он стоит, засунув руки в карманы, слегка покачиваясь. То ли смотрит, то ли о чем-то думает… их этаж высоко, где-то между небом и землей. Вверху — тучи, внизу — город.

— Доброе утро, Алексей Иванович, — слышится голос Старухи. Интонации бархатные, приветливые. Так обращаются к дорогим гостям, которых встречают хлебом-солью.

— Я в газете прочитала, форточку на ночь теперь нельзя открывать.

— Почему?

— По ночам, написано, заводы какие-то фреоны наружу выпускают. Вы заметили, от них народ бледный стал. Ходят, как помешанные, — не жильцы.

Алексей поворачивается к Старухе и смотрит на нее. Как в окно, вроде бы на нее, а вроде бы — сквозь.

— Вам не жалко?

— Чего, фреонов?

— Людей.

— Ох, Алексей Иванович, вы — блаженненький. Откуда же вы знаете?.. Что их жалеть нужно?

Алексей смотрит на Старуху, будто только что заметил ее.

— Догадался, — говорит он медленно.

Старуха вытирает с подоконника пыль и запахивает штору. Включает люстру. В комнате становится тепло и празднично.

— Не о том вы догадались, — бурчит она.

— Вас, Вера Петровна, нужно жалеть?

Это Алексей говорит с какой-то тревожной улыбкой, с каким-то неподдельно искренним интересом.

Старуха сердито не отвечает, сует швабру с тряпкой под сервант. Внезапно там что-то ухает, что-то резко хлопает, Старуха дергает швабру на себя, та упирается — наконец она вытаскивает швабру. К тряпке прилепился охотничий капкан. Его острые зубья сжали тряпку. На капкане повязан розовый красивый бантик.

Алексей смотрит во все глаза и начинает смеяться… Это какая-то неестественная разрядка, слишком много смеха, слишком.

Старуха стоит в позе и горестно смотрит на него. Под ее торжествующим взглядом он постепенно смолкает.

— Если б я туда руку засунула? — спрашивает она как-то особенно по-доброму. Протягивает ему свою морщинистую ладонь. — Вот эту.

Но в глазах ее — торжество.

Балетный класс, стены в зеркалах, поручни… Это школа эстетического воспитания. Частная.

В углу — рояль. За роялем Мать, перед ней у поручней человек десять детей, трое мальчиков, остальные девочки, среди них Алина и Паша.

Мать играет какую-то ритмичную мелодию, что-то назойливое в ней все время повторяется, дети под нее делают одно и то же движение.

— Раз-два три, — говорит под музыку Мать. — Раз-два три…

Лица детей. На них — выражение покорности. И сосредоточенности. За них взрослые решили, чем им нужно заниматься.

Алексей в коридоре. Звуки балетного класса долетают сюда, но слабо. В руках связка ключей. Перед ним дверь с тремя замками, — его мастерская, — он открывает ее… Дверь с тремя замками в квартирном коридоре смотрится странно.

Наконец, он открыл, заходит. Захлопывает дверь за собой, — сквозь смолкающий монотонный танцевальный ритм слышится, как щелкают запоры, отгораживая его от остальной квартиры. С последним поворотом ключа — исчезает музыка.

Мы остаемся в коридоре… Тишина. Некий перебор тишины, до такой степени, когда ее начинаешь замечать. На стене большие черно-белые фотографии. Среди них Мать в балетной пачке. Она молода и хороша собой. Но трудно обратить внимание на лицо. Бросается в глаза красота фигуры, ноги, грудь в предельно открытом декольте. Она там загримирована для какой-то роли. В ней — красота фотомодели.

Рука Алексея, лежащая на ровной поверхности зеркала-стола. Это туманное зеркало, оно топит его пальцы в себе. Кисть двигается вперед. И, о чудо! — кажется, будто пальцы осторожно приподнимают зеркальную поверхность, размягчают ее, входят в ее туманный слой… Кажется, на грани видения, что это удается, что происходит сверхъестественное — пальцы погружаются в зеркало.

Старуха прихорашивается перед трюмо Матери. На ней новое черное платье, она примеривает траурную шляпку, с черным бумажным цветком.

Прихорашиваясь, бодро напевает похоронный марш. Отрывает от газеты кусок с некрологом.

Достает из хозяйственной поношенной сумки траурную повязку, примеривает, любуется собой, — потом снимает, заботливо разглаживает ее и снова прячет в сумке.

— Раз-два три, раз-два три… Раз-два три, раз-два три…

Рояль отбивает звуки, дети совершают одни и те же движения: вскидывают ногу, держась рукой за перекладину.

Мать поворачивается к ним корпусом, одной рукой нажимая на клавиши.

— Молодцы, молодцы.

Она сурова и требовательна.

— Раз-два три, раз-два три…

Похороны. Вход на кладбище… Печальные, озабоченные ритуалом люди. Среди них Старуха. Печальнее всех… Достает из кармана обрывок газеты. На нем в черной рамке некролог.

Читает, далеко отставив от руки, снова прячет. Подходит к женщине в черной накидке.

— Вот, пришла проводить Федора Матвеича в последний путь… Успела… Так торопилась.

— Спасибо вам, добрая женщина.

— Какой же ему шел год, горемычному?.. Что-то совсем запамятовала.

— Шестьдесят восьмой, — говорит женщина и начинает плакать.

Лицо Старухи зажигается торжеством, она пытается поддержать слабеющую женщину, но сама смотрит на гроб. Надменность победителя появляется в ее глазах.

Коридор заканчивается входной дверью. То появляются, то исчезают слабеющие звуки пианино. Любое напряжение мысли делает их неслышными.

Алексей стоит у двери. Он одет для улицы. В руках складной зонтик. На голове американская кепи с длинным козырьком.

Он не видит себя, смотрит через дверь, пытаясь угадать: что там?.. Он полон надежды, но страх, предощущение его не дают открыть запоры… Замочное колесо светится доступностью. Что значат несколько движений? Но как решиться на них?.. Это фобия дает знать о себе, не пуская его за порог квартиры. Он сражается с ней, хочет одержать победу, — сейчас между ними — бой.

Пальцы трогают холод блестящего железа. Какое оно на ощупь? Какой смысл заключен в нем? Что значит этот смысл для него? Придаст ли смысл этот сил?

Под пальцами колесо замка медленно трогается, запор ползет, ползет. Еще давление на колесо. Щелк… Путь открыт.

Страшно.

Нельзя медлить, нельзя предаваться сомнениям. Если хочешь чего-то достичь — вперед.

В Алексее — решимость и страх… Он собирает силы, все мужество, тянет на себя ручку двери — та открывается, — делает шаг вперед.

Сверху на него льется вода. Это дети подвесили над дверью ведро.

Вода льется, выливается — вся на него. Алексей стоит на лестничной площадке и дрожит. Какой-то озноб нападает на него. Здесь — чужой дух. ФОБИЯ.

Мокрое лицо, вода сверкает на лице каплями. В глазах — страх. Ужас. Перед миром, на пороге которого он оказался. И не понятно, то ли вода на его лице, то ли слезы.

— Привет. Ты что, душ принимаешь?

Виктор поднимается по лестнице. Он уже все понял, насчет ведра.

— Детишки балуются?.. Выдери их за это. Я разрешаю. А им — полезно.

Алексей отступает за порог. В квартиру.

Виктор достает из сумки и выкладывает на стол: бутылку шампанского, коробку конфет и пистолет. Отходит в сторону и смотрит.

— Красиво, правда?.. Мамаша тебя не прибьет за разврат?.. Хотя за те бабки, что я ей плачу…

Он смотрит на Алексея, ловя в его лице отражение впечатления от совершенства, которое он создал на столе. Тот, на самом деле, смотрит на все это.

— Не понимаю… Их ничто не связывает.

— Ты со своей интересной болезнью многого не понимаешь… Красиво, поверь мне… Паша не шалит?

— Не знаю… Я все хотел спросить: где его мать? Если ты захочешь ответить.

Виктор поворачивается к нему и, после небольшой паузы, серьезно отвечает:

— Погибла в перестрелке… Умерла среди полноты жизни. Э-э-эх!.. В красивой рубашоночке, молоденький такой!.. Да что ты понимаешь в этом, — у тебя холодная кровь.

Виктор говорит эти слова необидно, просто констатируя факт — на него невозможно обидеться. Да Алексей и не умеет обижаться.

— Она была симпатичная?

Виктор сообщает ему, как тайну, немного понизив голос:

— У меня все бабы Нифертити. Как эти конфетки. Одна другой лучше… Давай, дернем. За упокой их душ.

Он прячет пистолет в карман, — не разворачивая фольги, срезает ножом пробку у бутылки и наливает в чайные чашки.

— Хочешь пропишу лекарство, у тебя мигом пройдут все болячки?.. Тебе нужно убить кого-нибудь из них, из тех, кого ты боишься.

— Из кого?

— Из людей, кого же еще… Но ты не сможешь, к сожалению…

Виктор смотрит на Алексея оценивающе и с сомнением.

— Ты не можешь ненавидеть. А без этого нельзя… Без этого безнравственно. Понимаешь? Этот философский термин?

Он ставит чашку на стол, тянется к Алексею и тихонько бьет его по щеке. Как мамаша-львица трогает своих детей… ударил по одной, подождал секунду, так же беззлобно ударил по второй.

— Что, не нравиться?.. Что губки надул?.. Ты двинь меня, не бойся. Я не отвечу.

Алексей сидит, напрягшись.

Какой-то неуловимый азарт касается Виктора. Он и понимает, что это игра, и в то же время что-то жесткое просыпается в нем, что-то от наслаждения насильника.

— Ударишь меня, тогда отстану, — говорит он. — Теперь саечку!

Он щелкает пальцами по подбородку Алексея и снова выжидает:

— Ну, — говорит он и весело, и как-то зло, — не проняло?! Тогда еще саечку.

Алексей все это принимает молча. Но что-то все больше костенеет в нем, все больше он становится не здесь.

Виктор сильно бьет Алексея по щеке, так что получается звук, а голова дергается.

И внезапно трезвеет.

Кулаки разжимаются, весь он мгновенно расслабляется.