Читаем Юлия, дочь Цезаря (СИ) онлайн бесплатно

Надвигавшиеся сумерки, хотя и приглушали яркие летние тона неба и земли, придавали кампанской равнине особенное очарование. Заходящее солнце наполняло прибрежные рощи скользящими бликами, осыпало водную гладь каскадом искр, а его лучи, преломляясь в её хрустальных струях, вспыхивали и меркли, словно зарницы. И острее, чем днём, ощущалось тёплое солёное дыхание неаполитанского залива.

Море вырыло этот неровный полукруг в песчаном откосе; местами его берега представляли собой нагромождение скалистых обломков, порою полых внутри. Удивительные подводные пещеры поражали воображение людей, и о них сочиняли легенды. Одних они манили неизведанными тайнами, других пугали своим коварством: во время приливов многие неосторожные купальщики заплатили жизнью за собственное любопытство.

Квинт, конечно, знал об этом, но отступать от задуманного не собирался. Он хотел проникнуть в одну из таких пещер вовсе не из мальчишеского озорства. По слухам, ходившим среди местных жителей, после праздника Нептуналий бог морей оставлял людям чудесные дары, и тот, кто находил их, мог загадать любое желание, не сомневаясь, что оно сбудется. Сейчас Квинт искал место, где можно было бы войти в воду, и, раздвигая кусты, медленно спускался по каменным глыбам, нависшим над заливом.

Неожиданно откуда-то сзади до него донёсся шорох — ещё один сорви-голова? — однако оборачиваться он не рискнул: одно неловкое движение и… Успеет ли он ухватиться за выступ в скале прежде, чем камень под его ногой сорвётся в воду? Он остановился, чтобы перевести дыхание, и, откинув нависшие на лоб тёмные пряди, беглым взором окинул залив.

По нагретой щедрым италийским солнцем воде чуть заметно пробегала рябь; окружавшие беломраморные виллы сады зелёными коврами спускались к самому морю; у берега мерно покачивались лёгкие суда со спущенными парусами.

Несмотря на то, что день близился к исходу, было жарко; насыщенный горячей влагой ветерок обжигал кожу; струйки пота непрерывно стекали по телу.

И тут чьи-то руки накрыли глаза Квинта; нежные мягкие губы коснулись его уха, обожгли шёпотом:

— Угадай, кто это?

Услышав знакомый насмешливый голос, Квинт затаил дыхание и замер, боясь пошевелиться. Не веря своему счастью — девушка из его мальчишеских грёз была совсем близко: придвинься и почувствуй её своей обнажённой спиной, — он тихо ответил:

— Юлия!

Она засмеялась, точно зазвенел серебряный ручеёк, и с удивительной ловкостью увернулась от его рук.

Квинт испытывал досаду: её нигде не было видно, она будто растворилась в жарком воздухе.

— Юлия! — позвал он. Голос его звучал хрипло, чуть испуганно.

Она не ответила. Но едва он вскарабкался наверх следом за нею, как тут же был сбит с ног.

— А теперь попробуй догнать меня!

Квинт вскочил с лёгкостью тренированного атлета (недаром два года подряд побеждал на Троянских играх!), помчался за Юлией и, хотя она была уже довольно далеко, очень скоро догнал её. Схватив девушку за плечи, он развернул её лицом к себе.

От быстрого бега щёки её разрумянились; чёрные живые глаза под тонкими плавно изогнутыми бровями искрились лукавым весельем; золотисто-русые пряди прилипли ко лбу, выпуклому как у младенца, с едва приметным шрамом у самых корней волос: только научилась ходить, не уследили няньки. Милая, милая шалунья…

— Итак, если это игра, то, следуя её правилам, я как «разбойник» требую «выкуп», — серьёзным тоном заявил Квинт, нарочно выделив последнее слово. Это была их давняя забава — и «выкупом» могло, по желанию «разбойника» (того, кто догонял), оказаться что угодно: какая-нибудь фантазия, детская причуда. Однако на этот раз ему хотелось лишь одного…

— Поцеловать меня? — переспросила Юлия изумлённо: на белом лбу обозначилась складка, взметнулись брови, затрепетали длинные ресницы, но… В их тени, в чуть раскосых и оттого кажущихся плутоватыми глазах вспыхнули огоньки.

Неожиданно для Квинта она, упершись ладошками в его грудь, с силой оттолкнула его, но он, падая, увлёк её за собою. И они сцепились, точно котята, кубарем покатившись по золотистому тёплому песку.

— Сервилий Цепион, какой ты неловкий! — смеясь кричала Юлия. — Должна сказать, что, во-первых, не видать тебе «выкупа» как своих ушей, и во-вторых, тебя не примут в военную школу! Ты же совсем обессилел!

Однако дело было не в силе. Впервые Квинт так явственно ощутил могучую власть ещё неосознанной, но уже пробудившейся в юном теле подруги женственности. Он вдруг понял, что Юлия из девочки, с которой он играл, сколько себя помнил, превратилась в девушку, в настоящую маленькую женщину с округлившимися бёдрами, с приподнимающими ткань туники холмиками на груди и каким-то совсем новым ароматом, пьянящим и волнующим.

— Сдаюсь на милость победителя, — наконец отозвался Квинт, не поднимая глаз. Он чувствовал, что его лицо заливается краской.

— Какой ты сегодня странный…

Отдышавшись и стряхнув с себя песок, Юлия села рядом с ним. Он чувствовал на себе её удивлённый изучающий взгляд. Молчание длилось недолго, но сердце у Квинта как будто замерло, как будто вот-вот должно что-то случиться.

И тут маленькая ласковая рука тронула его за подбородок.

— Ну что же ты? — Хитрый взгляд из-под ресниц и насмешливый голосок. — Получай свой «выкуп».

У Квинта перехватило дыхание: она так и сказала или он ослышался? Неужели согласна?

Он робко взял её за руки, поднёс их к своей груди и, приблизив своё лицо к её лицу, заглянул под ресницы — в самую глубину лукаво блестевших глаз. Будто хотел прочитать в них ответ: подшучивает она над ним или… Юлия сама потянулась к нему — и он по-мальчишечьи неумело поцеловал её дрогнувшие, с привкусом морской соли нежные губы. Сердце его неистово забилось; стало трудно дышать. Но он был зол на себя за то, что проявил такую нерасторопность, за смущение, овладевшее им именно в тот миг, о котором он столько мечтал…

Квинт отвернулся от девушки и лёг на спину. Как глупо, как же всё-таки глупо вышло!

Юлия придвинулась — не встала, не ушла разочарованная, как он ожидал, — и склонилась над ним, внимательно разглядывая его. Сквозь спутанные пряди её волос Квинт видел, как колеблются отблески солнечного света, похожие на пламя.

— Я люблю тебя, Юлия, — быстро сказал Квинт.

Прелестное лицо (что-то детское, умилительно детское было у неё и в округлостях щёк, и в припухлости розовых губ), лицо, склонившееся над ним, озарилось глубокой радостью. И он подумал, что она ждала этих слов. Вдохновлённый этой мыслью, он снова протянул к ней руку и стал медленно сплетать свои пальцы с её пальцами, пока они не переплелись совсем крепко.

— Юлия, — произнёс он шёпотом.

Она ответила ему пожатием руки, и её движение показалось ему знаком такой необыкновенной близости, что он не выдержал и сел.

— Юлия, я хочу, чтобы мы были вместе… навсегда.

Мгновение она смотрела на него без улыбки, а потом вдруг спросила:

— Скажи мне, Квинт, поклянись своим гением-хранителем, я — первая, кого ты целуешь?

— Клянусь.

— Что я первая твоя возлюбленная?

— Клянусь.

— И что ты никогда не полюбишь другую?

— Никогда!

— И ты назовёшь меня своей Гаией[1]?

— Об этом я и хотел просить богов… — Ответив, Квинт смутился — ведь ему пришлось открыть свою тайну — и, отведя взор, тихим голосом прибавил: — Разумеется, если бы мне повезло… если бы я нашёл дары Нептуна…

Он осёкся, услышав её звонкий смех.

— Какой же ты наивный, Квинт! Я не знала, что ты веришь легендам…

В ответ на её слова Квинт только пожал плечами, но ранили они его всё же больно.

Юлия на миг умолкла, задумчиво глядя на прибой, лениво лизавший берег, и затем сказала с серьёзным видом:

— Не сердись, я не хотела тебя обидеть. Но, по моему мнению, тот, кто во всём полагается на волю богов, либо глуп, либо ленив. Верно говорил Аппий Слепой: «Каждый — сам кузнец своей судьбы».

— И ты веришь, что сама устроишь свою судьбу?

— Отчего бы и нет? — Юлия гордо вскинула голову — точно бросала вызов богам — и волосы крыльями рассыпались по её узеньким плечам.

— Судьба девочки зависит от воли её отца, — справедливо заметил Квинт. — Ты же не станешь перечить отцу, если он захочет устроить твою жизнь по-своему? И если — он откажет мне?

Он сжал её руку так крепко, словно боялся, что именно в этот миг она покинет его, и он потеряет её навсегда.

Юлия улыбнулась ему спокойно и чуть покровительственно:

— Разве ты забыл, что я любимица отца? Ты — избранник моего сердца, и ему придётся — захочет он того или нет — принять тебя как своего зятя.

Такая дерзкая самоуверенность всегда восхищала Квинта и помимо всего прочего влекла его к Юлии. Вот и сейчас он проникся убеждённостью: никто и ничто не сможет разлучить их, никакая сила не сможет помешать им любить друг друга.

Подул ветер, и в воздухе повеяло пряными запахами кампанского побережья. Благоухавшая тонким ароматом розового масла кожа девушки также впитала в себя запахи прогретой солнцем влажной земли и водорослей; они придавали ей мягкость, тёплое живое дыхание.

Юлия сидела на песке, поджав под себя ноги и натянув на колени короткую девичью тунику, а её чёрные глаза были будто подёрнуты мечтательной дымкой.

— Мы непременно должны всё запомнить… И этот закат, и залив, и эти удивительные краски неба, — проговорила она с нежностью, какой Квинт прежде не слышал в её голосе.

Он лёг рядом, положив голову ей на колени и вдыхая волнующий аромат её тела. На берегу залива он с наслаждением думал о том, как чудесно жить в столь очаровательном краю и как это сладостно — быть любимым самой красивой девушкой Рима. Он чувствовал, как его охватывает блаженный покой, и мечты о счастье, о будущем с любимой овладели им.

Гаия (Гайя) — "Где ты Гай, я — Гайя" — такими словами встречала невеста своего мужа, что означало: там, где ты господин и хозяин, там и я госпожа и хозяйка.

Отделанный лунным камнем[2] особняк сенатора Публия Ватиния, расположенный на южном склоне Палатинского холма[3], считался одним из самых величественных в Риме. Линии дома были изящны и строги, его широкие портики[4] смотрели на блестевший, подобно серебряной кайме, Тибр.

В просторной, с мозаичным полом и мраморными колоннами экседре[5] беседовали двое: хозяин дома — облачённый в латиклаву[6] статный старик и его гость, который, хотя и был моложе, выглядел утомлённым, так что, если б не великолепная осанка военного, со стороны могло показаться, будто оба — одного возраста. Высокий, с крупными, отнюдь не аристократическими руками, с большим смуглым лицом, обрамлённым львиной гривой, сенатор Ватиний являл собой воплощение зрелой силы и крепкого здоровья. Его гость, светлокожий, скорее изящный, чем худощавый, с тёмными волосами, зачёсанными с темени на лоб, обладал спокойствием знатного человека, проникшегося сознанием своего достоинства. И только его смелые глаза, затенённые сильно выпуклым лбом, выдавали в нём не пресытившегося благами жизни патриция, а завоевателя, грезящего о великих победах.

— … Конечно, друг мой, за победы в Испании ты достоин триумфа, но таков закон, — говорил Ватиний, обращаясь к гостю, сидевшему напротив него с чашей вина в руках. — Тем, кто домогается триумфа, надлежит оставаться вне Рима, а ищущим консульской должности — присутствовать в Городе. Ты сделал свой выбор: отказался от триумфа, чтобы не потерять консульство[7]. И мне думается, ты принял правильное решение, ибо время великих перемен настало. Всем нам нужна сильная рука, иначе Рим погибнет от беззакония, смут и раздоров. Спаситель отечества… Кто им станет? Нужен человек, такой же напористый и жёсткий как Корнелий Сулла[8] и такой же волевой и деятельный как Гай Марий[9]…

— Народу нужен новый кумир! — Неожиданно раздался громкий решительный голос. Ватиний и его гость обернулись.

— Приветствуем тебя, Марк Лепид!

Вошедший быстро приблизился к ним. Лицо у него было узкое, бледное; серые глаза глядели холодно и в то же время в самой их глубине тлели злобные огоньки.

— Я слышал твои слова, почтеннейший Публий Ватиний: они как отзвук моих собственных размышлений, — сказал Лепид, усаживаясь в тяжёлое кресло; от вина он отказался, выставив вперёд руку. — Риму давно нужен человек, который, взяв власть в свои руки, отвратил бы его граждан от новой междоусобной распри. Иными словами, нужно хорошо организованное государственное управление…

— Что означало бы уничтожение Республики, — вставил Ватиний.

— Именно! — подхватил Лепид и вдруг умолк, прислушиваясь. Вокруг царила мёртвая тишина, и он, успокоившись, продолжил: — Рим поражён недугом, и, чтобы он выжил, восстановил силы, растраченные в междоусобицах, и возобновил завоевательные походы, нужно уничтожить источник болезни — немощную дряхлую республику!

— Многие уже пытались это сделать, но тщетно, — возразил гость Ватиния ровным безучастным голосом, однако, судя по блеску его чёрных живых глаз, этот разговор чрезвычайно интересовал его.

— А разве не справился бы с этим делом человек, о котором Сулла как-то сказал: «Вы ничего не понимаете, patres[10], если не видите, что в этом мальчишке — много Мариев»? — вопросил Ватиний. Затем, глядя гостю прямо в его удивительно чёрные глаза, продолжил: — Гай Цезарь, ты же потомок Венеры! В твоих жилах течёт царская кровь! Твой род, род Юлиев, облечён неприкосновенностью, как цари, которые могуществом превыше всех людей, и благоговением, как боги, которым подвластны цари. Так кому же, как не тебе, заботиться о спасении отечества? Найдётся ли во всей Италии человек, который достоинством своим, умом и именем предков превзошёл бы тебя?

— Государство больно, и стать в нём первым — не значит быть лучшим, — заметил Цезарь. И чуть погодя, усмехнувшись чему-то, прибавил: — К тому же, коль речь зашла о первенстве, то я, знаете ли, предпочитаю быть первым в провинции, чем вторым в Риме. Ведь это не моя, а Помпея, воинская слава превозносится сенатом до небес, и не меня, а его народ называет Великим.

— Будь терпелив, Гай! — Ватиний наклонился к нему всем телом и по-дружески похлопал его по плечу. — Возможно, недалёк тот день, когда наш Великий сделает шаг, о котором говорят: «от великого до смешного».

И впервые за время разговора сенатор от души рассмеялся, довольный своим каламбуром.

— Ныне — твоё время, Цезарь, — снова заговорил Лепид. — Победами в Испании ты обогатил Рим и, главное, дал возможность обогатиться своим воинам. Несомненно, они проголосуют за тебя на консульских выборах, что обеспечит тебе первенство и победу над противниками.

— Только тебе по силам продолжить дело Мария, — подхватил Ватиний. — Его ветераны давно ждут своего нового вождя. Ты отважен, честолюбив и талантлив как полководец.