Читаем Испытание на прочность онлайн бесплатно

Воры и грабители устроили бы меня куда больше, нежели солидные господа, наведывающиеся в квартиру в мое отсутствие. Правда, насколько удалось установить, похищено ничего не было, даже из мелочей, разве что три маленьких кусочка ткани, один у выреза летнего черного платья и два на кончиках пояса, их заменили кусочками из явно другой черной ткани. Да и вообще незваные визитеры часто оставляют следы.

Делают ли они это сознательно, с намерением запугать меня, вызвать страх и депрессию, побудить к необдуманным действиям, чтобы я разоблачила себя и тем самым подтвердила их подозрения, или же, несмотря на всю свою сноровку, они просто-напросто неважные профессионалы, оставляющие следы, которые позволяют догадываться об их визитах в мое отсутствие, — этого я при всем желании сказать не могу.

Порой мне думается, что вернее первое, порой я склоняюсь ко второму. А впрочем, верным может быть и то и другое. Эту смесь профессиональной сноровки и некоторого даже педантизма с откровенно бьющим в глаза дилетантством я усматриваю в любых их начинаниях и действиях; все это могло бы показаться смехотворным, не будь события, развивающиеся в течение, как я полагаю, вот уже девяти месяцев, тревожными и даже весьма угрожающими.

Девять месяцев я живу в постоянном напряжении. Девять месяцев только и делаю, что приглядываюсь и прислушиваюсь. Оказавшись перед выбором, усомниться ли в собственном рассудке или по-прежнему верить собственным наблюдениям и собственному восприятию, я решила и дальше идти по раз избранному пути, наперекор возможным ошибкам и заблуждениям; они неизбежны, твержу я себе, неизбежны в силу крайней микроскопичности событий, что разыгрываются здесь и не только здесь, со мной и не только со мной, разыгрывались в недавнем прошлом и, судя по всему, будут разыгрываться и в будущем.

Фактом обнаружения периодических визитов неизвестных в мою квартиру — поначалу периоды эти были весьма значительными, а потом все более короткими, — фактом обнаружения сперва почти что доброжелательной, а потом все более настойчивой слежки за скромной моей особой, слежки, мотивы которой, несмотря на бесконечные раздумья, остаются мне пока неведомы, я обязана целому ряду грубых просчетов тех леди и джентльменов, что вот уже без малого год устраивают в моей квартире таинственные сходки, ну, кроме тех случаев, разумеется, когда они преследуют меня на улице, пешком или в автомобиле, прекрасно информированные обо всех моих делах и планах, о том, куда я отправляюсь на метро, в автобусе, трамвае, такси или просто пешком.

Ибо в отличие от захватывающей дух погони, которую каждый из нас знает по гангстерским фильмам, дорога позади моей машины нередко бывает пустынна. Как в детской сказочке про ежа и зайца, преследователи мои, отнюдь не ясновидящие, но снабженные подробнейшей информацией, которую представляет им гигантский служебный аппарат, частенько оказываются на месте раньше меня. Когда в одиночку, когда вдвоем, а когда втроем и даже вчетвером восседают они в поставленном у обочины автомобиле, с предельным вниманием изучая — даже в сумерках — план Мюнхена, какую-нибудь книжонку или газеты, хотя при таком освещении явно не могут разобрать ни слова.

Иногда, проходя мимо, я останавливаюсь, стучу в стекло автомобиля и не очень вежливо спрашиваю — после того, разумеется, как они повернут головы в мою сторону и соблаговолят опустить стекло, а процедура эта длится у них невероятно долго, — как пройти на ту или иную улицу поблизости. А иногда просто внимательно их разглядываю, словно издеваясь. В такие минуты я ощущаю свое над ними превосходство, которое, однако, уже через мгновение кажется мне столь же эфемерным, сколь смешным. Откровенно говоря, зачастую приходится убеждать себя в том, что подозрения мои не с потолка, что я по-прежнему в здравом уме и не гоняюсь за призраками.

По-моему, только человек, сам побывавший в сходной ситуации, способен понять, какое я испытала облегчение, когда наконец-то доподлинно установила, что в квартиру в мое отсутствие наведываются неизвестные. Ибо на первых порах, когда я входила в квартиру, у меня просто возникало ощущение, будто что-то неуловимо изменилось, хотя живу я одна. Ненадолго это выбивало меня из колеи, однако я пыталась противостоять досадному наваждению.

Тебе показалось, убеждала я себя и тогда, когда, вернувшись однажды домой, вновь обнаружила, что лампа на письменном столе выключена. А ведь в силу давней привычки, можно сказать причуды, эта лампа горит у меня целый день, независимо от того, работаю я или нет, дома я или ушла. Я выключаю ее, лишь когда ложусь спать.

Разумеется, я не могла быть вполне уверена, что не выключила лампу сама, по забывчивости или рассеянности. Вот почему с того самого дня я начала, уходя из дома, записывать на бумажке «лампа горит» и проставлять соответствующую дату.

И вот примерно через месяц, отперев входную дверь и войдя в прихожую, я бросила взгляд в кабинет и сразу обнаружила, что лампу опять выключили.

Вы только представьте себе такое. Гражданин нашей страны, соответствующим образом подготовленный благодаря публикациям в прессе и телевизионным репортажам, начинает по какому-то ничтожному поводу подозревать, будто за его квартирой следят; ежедневно, уходя из дома, он записывает — как бы смешно и дико это ни казалось ему самому, — что лампа у него на письменном столе горит, а в один прекрасный день, сделав кой-какие покупки, он возвращается домой и обнаруживает, что в его отсутствие лампу выключили. В остальном же, по крайней мере на первый взгляд, все в квартире без изменений. Несмотря на это, а точнее, именно поэтому его прошибает холодный пот.

Уж лучше бы, подумала я тогда, кто-нибудь изрубил за это время мою мебель, расколотил посуду, разодрал в клочья рукописи, книги и платья, тут по крайней мере я могла бы защищаться. Позвонила бы в полицию. Подала заявление. Потребовала начать расследование.

Но ни малейшего повода к таким действиям у меня не было. Оторопь брала именно из-за микроскопичности перемены. Более наглядно, чем таким вот выключением горевшей лампы, таким вот простым нажатием пальца, таким вот, возможно, машинальным и наверняка не потребовавшим усилий, быть может, случайным жестом экономного человека, незваные визитеры, навещающие мою квартиру, и не могли дать о себе знать. Не исключено, что, сообщи я в полицию, будто за время моего двухчасового отсутствия кто-то выключил у меня в квартире лампу, я в конце концов очутилась бы в психиатрической лечебнице. Не было ведь даже свидетеля, который смог бы подтвердить: да, лампа на письменном столе действительно горела к моменту моего ухода.

Чтобы заполучить такого свидетеля, пришлось бы обратиться к одному из жильцов нашего дома, скажем к Францу В. или Петеру X. — оба они писатели и в свое время жили в нынешней моей квартире, — и просить их в течение месяца, а то и дольше, всякий раз заходить перед моим уходом, лишь чтоб удостовериться, что лампа на письменном столе действительно горит. И Франц В., выехавший из моей квартиры полтора года назад, и Петер X., выехавший пятью годами раньше, обожают всевозможные безумные затеи. Но боюсь, что эта — совершенно особая — безумная затея, не вызовет энтузиазма ни у них, ни у других моих знакомых.

Как бы там ни было, в тот день я, соблюдая осторожность и полную тишину, несколько часов обследовала свою квартиру, шаг за шагом, все восемьдесят квадратных метров ее общей площади. Единственное, что удалось мне тогда обнаружить, это отпечатки пальцев, всех четырех, кроме большого, пальцев правой руки на толстом слое пыли, которая со временем осела на полках за книгами, куда не дотягиваешься при уборке. То был след довольно узкой руки — кто-то, похоже, сунул руку за книги, проверяя, нет ли там чего, точнее, не спрятано ли там что от посторонних глаз. Впрочем, след мог оставить и кто-нибудь из гостей, я имею в виду обычных гостей.

Сначала я рассказала обо всем Петеру X., который, как я говорила, выехал отсюда пять лет назад, сменив мансарду на квартиру этажом ниже, в этом же доме. Я продемонстрировала ему отпечатки пальцев в пыли за книгами. Петер X. улыбнулся. Что за дилетантство, заметил он и спросил, не обратила ли я внимание на автомашины, в которых часами просиживают какие-то люди, прямо напротив нашего дома. К тому же, продолжал он, замок в двери с некоторых пор стал у него хуже работать, да и рукописи лежат не в том порядке, в каком он их оставлял. Я точно помню, как положил вторую часть моей новой рукописи на первую, а не наоборот, сказал он, затем, однако, резко сменил тему и принялся рассуждать о роли писателя в обществе, он говорит об этом всегда, когда бывает в подпитии, он и ко мне поднялся уже слегка навеселе, а от двух бокалов вина его и вовсе развезло, он почти не переносит алкоголь и все равно пьет много и часто.

Кроме него я поделилась тогда своими опасениями с Хайнцем Ф„ живущим в соседней квартире. От него, кстати, а не от самого Петера X. я узнала, что, когда Петер жил в нынешней моей квартире, у него скрывались террористы, в частности террорист П. и террористка X. В одном из своих рассказов, сказал Хайнц Ф., Петер как раз и описывает этот период своей жизни, период дружбы с террористами и их адвокатами.

Услышав об этом, я, как ни странно, почти успокоилась. У меня вдруг появилось хоть какое-то объяснение происходящему, пусть даже маловразумительное. Ни о чем не подозревая, я вселилась в так называемую «бывшую террористскую квартиру». О том, что такие квартиры время от времени снова берут под надзор, я сама читала в газете или в журнале.

Немного насторожило меня в тот вечер только, как быстро Хайнц Ф. перевел разговор на бывшую жену некоего журналиста, которой-де всюду мерещились подобные вещи, она неоднократно лечилась в клиниках для душевнобольных и в конце концов покончила с собой. Меня слегка задело, что он таким способом высказал сомнение в правдивости моей истории. Он был первым, кто себе это позволил. Но далеко не последним. Порой я вообще склонна была судить о знакомых и друзьях по тому лишь, насколько они верили моим рассказам и насколько сомневались в их истинности; если быть точной, я и сегодня придерживаюсь этого принципа.

Когда настольная лампа опять оказалась выключенной, мне и в самом деле удалось — после не менее тщательного осмотра квартиры, чем тот, какой провели перед моим приходом незваные визитеры, — найти кое-что более вещественное, нежели отпечатки пальцев в пыли за книгами. Я нашла два шарика из серебряной фольги — один рядом с корзиной для бумаг в кабинете, другой под ковриком в ванной; аккуратно развернув, я разгладила их — это была упаковка от таблеток.

На ней стояло: НЕО-АНГИН — название средства против ангины, которое я никогда в жизни не покупала и не принимала. Что это за лекарство, я узнала от аптекаря.

Кроме того, на полу в ванной я нашла маленькую, белую, разорванную пополам этикетку с надписью: БИЖУ-ШТЕЙН-ПАРИЖ.

Сложив все эти, как я считала, улики в конверт, я сунула его в черную кожаную папку, где обычно храню паспорт, блокнот с адресами и чековую книжку, однако потом вновь и вновь извлекала конверт из папки; я не просто разглядывала этикетку и обертки от таблеток, а форменным образом изучала их.

Ночью я было легла в постель, но снова встала, чтоб достать конверт и сунуть его под матрац. К тому времени я уже не могла бы поклясться, что незваные визитеры не наведываются в квартиру, когда я сплю. Им наверняка известно, что я регулярно принимаю снотворное. Как наверняка известно и то, что в уши я закладываю «оропакс». Для них вообще, должно быть, осталось очень мало неизвестного в моей жизни. Разве что мысли, которые я только еще обдумываю и не записываю пока на бумаге, разве что — хочу по крайней мере надеяться — вот эта рукопись, которую я постоянно ношу с собой, а на ночь сую под матрац, как когда-то конверт с двумя обертками из-под таблеток и половинками этикетки, конверт, который я, кстати заметить, давным-давно выбросила.

А тогда находки эти казались мне, как я уже сказала, страшно важными. Я продемонстрировала их Петеру X., который бросил на них короткий, до крайности равнодушный взгляд. Потом показала Марго Р., моей подруге, врачу по профессии. Она отреагировала не просто равнодушно. Мне почудилось, что Марго, до этого верившая моим рассказам, при виде столь смехотворных улик, которые я с торжеством поспешила выложить перед нею, словно речь шла о подлинной сенсации, стала проникаться все большим скептицизмом. Я быстро убрала конверт. Так важно было, чтоб она мне поверила, и не только она. Так важно было, чтоб каждый, кому доверяла я свою историю, верил в нее, а стало быть, и в меня.

Перед адвокатом, к которому вскоре после этого обратилась, я, наученная горьким опытом с Петером и Марго, выложила свои находки далеко не сразу. На первую беседу я взяла лишь записную книжку, где под соответствующими датами были отмечены те мельчайшие изменения, какие бросились мне в глаза при исследовании квартиры. Я записывала и события, которые лишь задним числом, с основанием или без оного, начала связывать с происшествиями в собственной квартире, к примеру, визит кровельщиков, вполне возможно мнимых, которые не только надумали вдруг отремонтировать крышу нашего дома, но и утверждали, что до участков, нуждающихся в ремонте или якобы нуждающихся в ремонте, можно добраться исключительно из окон моей квартиры, а не из окон соседних квартир, также расположенных на последнем этаже. Отметила я и тот факт, что батареи летом прошлого года не только были тщательно проверены представителем фирмы, возможно мнимым, но одну из них пришлось даже снять и укрепить заново. Мастер уверял, будто батарея эта держалась буквально на честном слове.

Несколько раз, когда подолгу задерживалась на радио или уезжала в другой город, я оставляла ключи у консьержки. Ей шестьдесят пять лет, бывшая прислуга, теперь вдова-пенсионерка, пенсия, правда, всего 280 марок, поэтому она, невзирая на возраст и приступы головокружения, до сих пор повторяющиеся у нее после сотрясения мозга, вынуждена по-прежнему мыть лестницу, подметать двор и въезд, а также подвал и чердачные кладовки.

Как только в доме начинают что-то ремонтировать — а ремонтируют у нас в последнее время удивительно много, то вдруг отключат отопление, то воду, то газ, — эта женщина буквально врывается мимо меня в прихожую, бросая быстрые, испытующие взгляды в кабинет, гостиную, кухню, ванную; можно подумать, ей приказано застигнуть меня с поличным, — скажем, во время приемки очередной партии оружия.