Читаем Исмаил онлайн бесплатно

Волосы Али-Индуса — прямые и черные, как смола. Блеск их заметен издалека, точно корова голову языком ему облизала. Лицо его — квадратное и смуглокожее, брови густые, глаза маленькие, раскосые, но венец всего — та самая индуистская родинка, которой Али-ага был знаменит: так красиво сидела она на его правой щеке.

В его кофейном заведении всегда было людно: тут и поденные рабочие, что шли трудиться спозаранку, и шоферы, и возчики, и, наконец, те, кто вечерами играл в футбол на пустыре рядом.

Некоторые говорили: мол, Али-Индус родинкой своей на хлеб зарабатывает, так-то он сам нерасторопен, другие придерживались иного мнения: мол, характером он добродушен и язык за зубами держит, потому и дело спорится. Наконец, была третья партия, убежденная в том, что Али-Индусу просто очень идет его улыбка. И действительно, когда он улыбался, родинка его смотрелась красивее. А улыбка, надо сказать, с его темных, пригожих губ почти не сходила. Как бы то ни было, но Али-Индуса в районе Гамбар-абад знали все.

Откуда он, кстати, явился, чем занимался раньше, — об этом в Гамбар-абаде понятия не имели. Семьи у него не было. Спал он один-одинешенек в кладовке своего заведения. Когда начинали его расспрашивать да лезть в прошлое, он мрачнел. Брови его сходились, и, пожав плечом, он ускользал от ответа. Любил он индийское кино — вот это несомненно. Как, бывало, объявят в рекламе индийский фильм, он тут же оставляет кофейню на Исмаила-синеглаза и прямо идет на сеанс — и ему неважно было, что за фильм, начался ли уже, он входил в темноту кинозала, садился на свободное место в первом ряду и погружался в море кино. Иногда смотрел один фильм дважды. И всякий раз, когда он выходил из кино, веки его были опухшими, а глаза — красными. Он говорил, что это, мол, от солнечного света, но ясно было, что это неправда — слезам он дал волю.

В кладовке своего заведения Али-Индус прикрепил к стене большое фото индийской киноактрисы. У нее были удлиненные большие глаза и длинные ресницы, а на лбу, в самой его середине, красивая родинка — точно такая же, как на щеке у Али-Индуса. И всякий раз, когда Али-Индус заходил в кладовую, он обязательно смотрел на глаза и потом на родинку этой женщины, и печально улыбался — такой же улыбкой, как та, которая тронула ее губы.

В его кофейном заведении имелся и большой старый телевизор, водруженный на квадратную железную опору прямо против буфетной стойки. Перед телевизором стояла деревянная широкая скамья, на ней был раскинут потертый и обтрепанный ковер. По вечерам ребятишки, в жажде мультиков и детских программ, как цыплята, мостились там рядком и — со стрижеными головами, блестящими глазенками и полуоткрытыми ртами — таращились на черно-белую телевизионную картинку. Порой им так не терпелось, что Али-Индус был вынужден включать телевизор еще до начала передач. И даже приятный его треск и бесчисленные крупнозернистые помехи для этих стриженых пацанов были так волнительны, что они, в ожидании мультиков, пожирали глазами пустой экран с телевизионной рябью.

Али-Индус брал с пацанов по монетке — риалу — с каждого. О чае речи не велось. Он говорил: «Пацанам чай зачем? Ночью постель мочить?» — и смеялся. Темные его, с фиолетовым оттенком, губы открывали ряд блестящих зубов. Ему нравилось смеяться, потому что так он мог показать свои золотые коронки.

По утрам в кофейне бывало тихо. Позавтракав, многие сразу вставали и шли по своим делам-заботам, оставались только немногие пенсионеры. Они пили чай, предаваясь воспоминаниям о былом. Иногда усталый шофер такси резко тормозил возле кофейни, садился, развалясь, на одну из скамеек или на стул, и ожидал чая от Али-Индуса.

Вот уже несколько месяцев в кофейне подолгу задерживался Исмаил-синеглаз: по утрам, ближе к вечеру и до самой ночи. Бритва недавно впервые прошлась по его лицу. Глаза его были сине-голубые, кожа светлая, и, хотя он и не слишком заботился о своих каштановых длинных волосах, в небрежной красивости им было не отказать. Исмаил-синеглаз посещал клуб и там занимался культуризмом. И дома была у него пара гантелей, с которыми он стоял перед зеркалом, накачивая бицепсы и плечевые мышцы. Высокого, его отличала красота тела. «Исм-красавчик», так называли его ребята, но Али-Индус только про себя называл его Исмом-красавчиком; а вслух звал его Исмаилом. Но иногда и он так обращался: «Исик! Исик, дорогой». Сам Али-Индус был низенький и смуглый, а Исмаил, наоборот, высокий и светлокожий. Он был болезненно привержен к чтению — полицейских романов и любовных, а также журнала «Спортивный мир». Сигареты и кальян его не интересовали, а вот чай он любил, особенно чай Али-Индуса. Говорил: «Точно такой, такого вкуса, матушка моя заваривает». Приходил он обычно в районе двенадцати, занимал позицию возле самовара и разливал чай. Тут же, прямо около стойки, сидел за столом, открывал свою книгу, и голубые его глаза начинали бег по строчкам. Али-Индус, как увидит его, спрашивал: «Ну что, Исмаил, работаем сегодня, нормально?» И, как бы на самом деле ни шли дела, тот отвечал: «Нормально».

Вообще говоря, слишком много работы у них и не было. Когда Исмаил уставал от чтения, он смотрел из окон на лишенную растительности землю по ту сторону дороги. С трех сторон пустырь ограничивали маленькие домики, а с четвертой, с этой стороны — дорога. На обеих сторонах пустыря косо торчали столбы ворот — тут по вечерам играли в футбол. Но по утрам тут не было никого, разве что куры, петухи, да двое-трое пацанят, которые, в дышащих на ладан домашних туфлях, гоняли пластиковый мяч. Около полудня появлялся длинный Байрам. Он был местным гуртовщиком, гонял овец на продажу. Свое маленькое стадо он оставлял в тени стены, огораживающей пустырь, а сам заходил в кофейню. Они дружили с Исмаилом, ближе к вечеру оба играли в футбол на пустыре. Байрам был вратарем — конечно, по причине большого роста и длинных рук, которыми он, стоя на земле, дотягивался выше перекладины ворот. Но несчастьем длинного Байрама была его куриная слепота: с началом сумерек он переставал видеть и вместо мяча хватал головы игроков.

Он был преданным болельщиком «Персеполиса». Если была возможность, ездил за ними и в северные города, и в Исфаган, и в Тебриз. Из игроков «Персеполиса» любил больше всех Хамаюна Бехзади. Говорил: «Хамаюн, он и красавчик, и игрок думающий». Сцапает «Спортивный мир» у Исмаила, загрубелыми пальцами листает страницы и разглядывает фотографии. Увидев фото Хамаюна Бехзади, целует его и шепчет: «Красавчик мой, я — его слуга». Исмаил, бывало, выхватит у него журнал, ворча: «Не слюнявь, дай сюда». Байрам, взглянув на него, хохотал: «Ага, заревновал, ты ведь тоже красавчик, красавчик Исм!» Исмаил тогда отвечал: «Не вопи и не выступай. На, дарю тебе журнал. Он твой». Байрам брал журнал и тоненьким голосом возвещал: «О душа моя, Иси, благодарю вас».

Родни у Исмаила было мало. Его отец умер, и жил он с матерью и братишкой Махбубом, который по вечерам приходил в кофейню смотреть мультики. Махбубу сейчас шел одиннадцатый год, столько же было Исмаилу, когда умер их отец. В те дни повсюду справляли большой праздник. На перекрестке установили триумфальную арку. По вечерам красные, желтые, зеленые, голубые, оранжевые огни зажигались и гасли. В школе раздавали сладости, пели песни, танцевали, наряжались в цветные одежды, но Исмаил надевал только черную рубашку.

Говорили, что предстоит коронация шаха. Шах нравился ему. Его фотографии были в учебниках, его и Фарах. И тот, и другая выглядели приветливо, но шах был самым добрым. И Исмаил говорил с фотографией шаха — говорил ему, что отец его умер. Он всем сердцем хотел, чтобы шах взаправду, а не понарошку слышал его слова. И тогда — он был уверен — праздника не будет. Не будет праздничных одежд. Фарах не будет краситься помадой. Не будут смеяться, и отключат радио — как Акрам-ханум, его мать, отключила радио и рыдала, не переставая.

Отец Исмаила был дворником. Это мальчик узнал не сразу. Вначале он думал, что отец работает в учреждении, уборщиком. Но однажды, когда Исмаил с матерью пришли на работу отца, он увидел, как отец метлой на длинной рукояти метет улицу и бросает мусор в свою тележку. Тележка была большая, словно машина. Исмаилу очень хотелось толкать ее, но она была слишком тяжелой для этого. Сил у него не хватало. Может быть, если бы она была пустая, он бы и справился. Отец не очень обрадовался, увидав их. Ясно было: он не хотел, чтобы сын знал, что он дворник. Но все внимание Исмаила было обращено на большую тележку. Он очень хотел бы пустить ее вниз по склону улицы. И чтобы, когда она разогналась, запрыгнуть в нее, и тележка все больше разгонялась, и ветер бил в лицо — и ему было бы хорошо. Но отец ни разу не привез тележку домой. И его не брал к себе на работу, чтобы покататься в ней.

Тело отца принесли в дом уже в гробу. Сверху была накинута толстая кашмирская шаль. Когда поставили гроб на пол, мать сняла шаль, и там лежал отец — такой же, как тогда, когда у него бывали приступы головных болей и он лежал, закрыв глаза, с лицом бледным и страдающим. Так же он покоился и теперь. Когда мать увидела его, вцепилась в его лицо и потеряла сознание. Махбуб перепугался. Он все толкал мать и повторял: «Ты не умирай! Ты не умирай!»

Мужчины подняли гроб и повезли его на местное кладбище. Исмаил тоже поехал — в кузове грузовичка дяди по матери. Мать и Махбуб сидели в кабине рядом с дядей. Когда грузовичок поехал, в лицо Исмаила начал бить ветер. Исмаилу стало хорошо — как тогда, когда он мечтал сесть в отцовскую тележку и разогнаться под уклон улицы, чтобы ветер бил в лицо.

Когда могильщик своей лопатой заканчивал готовить могилу, Исмаил ушел прочь и, отойдя подальше, сел под тутовым деревом. Здесь текла вода в узеньком арыке. Подлетел и проворно искупался воробьишка. Исмаил не мог плакать. Его сердце словно окаменело. Когда пришел дядя и, взяв его за руку, подвел к могиле, Исмаил смотрел перед собой сухими глазами. Дядя сказал ему на ухо: «Плачь, сын должен плакать по отцу». Но, как Исмаил ни старался, слез не было. Он стоял и смотрел, словно чужой. Отца опустили в могилу и стали сыпать на него землю лопатами — быстро-быстро, словно торопились или боялись, что отец поднимется и вновь пойдет на работу.

На обратном пути он снова стоял в кузове грузовичка, и ветер бил в его лицо. Было хорошо, но, сам не зная, почему, он оглядывался и все смотрел на кладбище, и сердце ныло — словно он что-то оставил там, и это не давало чувствовать себя по-настоящему хорошо.

Поминок ни на третий день, ни на седьмой не делали. Родственники и соседи заходили в дом, сочувствовали и уходили. Мать переживала. Она хотела, как все, устроить по мужу поминальную читку в мечети, но дядя считал иначе. Он шептал ей на ухо: «Я сколько раз говорил, а они — в мечети не имеешь права читать. Сам под машину попал, неровен час, поймут, понятно тебе или еще раз повторить?» Мать на несколько часов притихала, потом опять бралась за свое: «Несчастный случай, он не неверный, чтобы в мечеть не пускать. Клянусь Аллахом, мусульманин он был, в Рамазан намаз читал, посты держал!»

Постепенно их дом опустел. Иногда зайдет кто-то, прочтет поминальную суру, угостится финиками, поахает и уйдет. Раз, другой приезжал дядя и возил их в грузовичке на кладбище. На могилу установили простой камень. Мелкие рыжие муравьи, как первоклашки, тянулись в затылок друг другу, тащили свои белые личинки из маленькой дырочки в земле в сторону могилы. Когда мать лила на могилу воду, принесенную в бидоне из-под набатового масла[1], муравьев уносила сель. Кладбище было далеко от дома, а машину нанять было дорого — и мать никак не могла их скоренько привести на могилу. В первые месяцы она на бедность сильно не жаловалась. Но потом стала делаться все беспокойнее. Говорила: «Поджаться надо. Бедные мы». На обед они ели халву из кунжутной муки, на ужин — чечевицу, которую мать варила на трехногом примусе. Исмаил в свете примуса лежал на животе и то ли делал уроки, то ли принюхивался к еде, ожидая, пока мать расстелет скатерть и позовет ужинать.

Дядя вовсю, тут и там, хлопотал, чтобы выдали зарплату отца, но в конце концов объявил:

— Отказали. Он не оформлен был. Получал сдельно. А вам вот не причитается.

Мать, вздохнув, сказала:

— Несчастье это, ничего он не умел. А мне-то какой прах сыпать на голову себе и сиротам?

Дядя пояснил:

— Они наводят тень на плетень. Ничего толком не объясняют. А начнешь требовать — глаза вылупят и угрожают тебе. Слишком много, мол, говоришь. Мол, о своих жене и детях подумай.