Читаем Inanity онлайн бесплатно
Олег Малахов
Inanity
Это повествование полностью до последней детали основано на реальных событиях, происходивших в реальное время, и происходящих сейчас. Участниками являются известные персоналии, однако в тексте кое-где их имена искажены, или по совершенно справедливым причинам не указываются. Однако независимо от этого, каждый из персонажей в праве соотноситься с прототипом, с которым вы сами его будете ассоциировать, более того которого вы сами придумаете, или всего лишь с проекцией вашего собственного "я". А вами может быть кто угодно, вплоть до того, что вы вообще можете по каким-либо причинам отсутствовать.
* ЧАСТЬ I *
Loveful-loveless
Когда приходишь без рук в рукавах и грозишь пальчиком, который уже давно никуда не входил, и нет ему прощения, и нет у него окончания, и нет его внутри, потому что он глупый и не опытный, ему бы сделать чье-нибудь человеческое желание, и нет его, и не может быть, и он сам знает об этом, но только ему об этом не стоит говорить, иначе он превратится в дикобраза, потому что он им был всегда, жизнь закончилась. Но не его. Но нет его.
Лично это никого не касалось, лишь облизываться могли две девочки, когда смотрели на яркий экран, влекущий тонуть в нем, с картинами их влажных тел, которые возбуждали даже продюсера, пересмотревшего множество откровенных сцен, покупая актеров и актрис. Его больше привлекали актеры, но при виде материала недавно появившихся в студии девушек ему не терпелось искать им применение.
Одна уже сидела у него на руках, произнося: мне мама говорила, что у мужчин твердеет между ног, если попка девушки оказывается у них на руках, но я сижу у вас практически между ног, и мне мягко, вы удивительный человек, я вам спою про луну, которая никогда не светит.
У другой были светлые трусики. Кофе, который заваривал друг продюсера, не освежило состояние мозгов ни одной из девочек. Каждая была готова к подвигу во имя страдания вечного. Ни одна не страдала, а рассказы подруг надоели, действовали на нервы пагубно. Хочется выиграть на скачках, и хочется быть самым быстрым жеребцом, который не может иметь потомства, о котором думают, что все, что ему остается, -- это скорость...бешеная и непоколебимая. Девочки знали об этом, и их беспутная осада продюсерского полового члена была искренней и человечески оправданной, любовной.
Другая -- она забавная. Откуда-то взяла слова о могилах и черепахах. Как можно было остановить ее, когда в ее руках таились неведомые знания о расположении эрогенных точек, и руки ждали стонов раскрытых от безумия ртов, которые называли их своими детьми.
А первая уже успела познакомиться с другом продюсера, и, зная его имя, легко смогла программировать его разговорчивость посредственными вопросами, раскрепощая его, позволяя его сознанию реагировать на тайные танцы собственных мыслей, расслоившихся, и, устав от секса, он поцеловал свое отражение в зеркале, и стер губную помаду со своего лобка.
Ей не удавалось быть той, кто не мог воскресить желание, и продюсер уже не мог сдерживать себя. Выдержал последние пять секунд, и купил их кино.
Грамотно расставленные ноги уже не могли привлечь продюсера, красиво вылизываемый половой орган превращался в тяжесть любого произведения, а не раскрепощение плоти.В
Гимном молоденькой парочки в смотровой звучали трепетное потрагивание телесной запретности и вздрагивание участков былой нетронутости. Девочки рисовали мокрыми кисточками на груди, увлажняя соски, вымышленные узоры.
Друг продюсера небывало выпрямился и с замиранием растерзанных нервов поглощал сцены на экране.
Что они хотели этим сказать -- делились его глаза обеспокоенностью с продюсером. Они называют имена твоих неосторожных увлечений, -- недолго думая, продюсер отводил дружеские взгляды. В его странах, выдуманных и не раскрашенных до поры созревания стен и дистанций, не плодились искренние порывы и впечатления молоденьких девочек, которые намереваются не утратить свою неподвластность растлению нежности желания.
В брюках у продюсера первая уже нашла некое неоднозначно безвольное, но внутренне жаждущее активизации образование. Прикасания к структуре подавленной, но оживающей, глажение ее неопределенной поверхности, проба вкуса ее непрерывной невостребованности чаровали другую. Она пела ласковые партии ангелообразной оратории. Друг продюсера присоединялся к ней. Тоскливо, но небезнадежно, выглядел продюсер, ошеломленный человечно странной чувственностью цветущего милого женского создания.
В небольшом сакраментальном чувстве закрылись все двери .. всегда одна была открыта, но все исчезло в сотворении нового мира, служащие которого сказали неудобоваримые слова, и о них все забыли. Но они вплывали в мозги и не делали шума в голове, просто жили.
В В В В В
***
И посреди фойе станции метро бесконечно и безотчетно порядочный человек, осознав насколько пагубно может сказаться присутствие неоднородной единицы в городе чудес и перевоплощений, дабы проучить непослушную девочку, схватил девчонку за божественно хрупкую руку и, подведя к стене около кассы, прижал бедненькую нарушительницу городской благопристойности к стене, и, ощущая свое право раскрепостить свое безмерно целесообразное и основательное желание, освободил от удушливого пространства брюк основание своего чудотворящего органа, и показывая маленькой оскорбительнице его налитость и свежесть, заговорил: видимо, давно ты желанием горишь, и не подозреваешь об этом, и будто нарочно заставляешь меня подъять тебя на своем выпрямляющем мораль невежд, посещающих город и нагло игнорирующих его устои, инструменте. Он задрал ее легкую светлую юбочку и сорвал тонкие трусики, подаренные ей родителями, скучающими и в снах своих лелеющими свою девочку. А порядочный человек не хотел видеть сны, он жил удивительной реальностью и мог ее раскрасить в радостные цвета маленькой прижатой к стене преступницы, волос ее, в краски рта и глаз ее, в ее впадины направить свои желания мог он, справедливый. И направлял он, и на путь истинный ее наставлял, и сквозь боль ее и стенания у сводов застенок метрополитена, будто в зазеркалье направлял ее; как приятно было согражданам его наблюдать таковые упражнения хранителя порядка в день, горящий движением, видеть его сочетающим полезное с приятным, производящим до банальности закономерные действия. И было, он произносил характеризующие маленькую вредительницу словечки, и подзадоривал себя, любуясь ее телом, не фальшивым, но с неверными и незаконными представлениями о всеразумеющемся светлом городском устройстве. Он был неутомим, и находил все новые возможности смирить ее распущенность, неведение обратить на понимание своей миссии. В растроганной и распростертой ее телесной плоскости и он обретал все больше новых доводов и вводов. И мышцы тела ее выдерживали с трудом, страдая от непосильности познания его стремительности в распарывании ее не обремененной величием нового воспитания системы мыслей и ощущений, наполняя новые отрывки тела ее своей громогласностью и, опуская ниже ее, уже не стоящую на ногах, он вплескивал эмоции объективного желания вразумить все и вся внутрь мозгосодержащего ее сосуда. Она не знала, как нужно обходиться с источником его умозаключений, но верно двигал он ее бессознательно раскрывшиеся губы, готовые познать, как можно больше, но неимоверно грубо узнававшие вкусы и отчетливость действий порядочного человека.В
Повернись ко мне спиной -- резкость его движений отражала его неуемную увлеченность в облагораживании бесстыдницы. Его преданность принципам четко говорит о том, что он добьется своего, и цель ведь оправдана. Бесспорно, она, маленькая паршивка, глупенькая, оценит его рвение. И всестороннее погружение ее в состояние истинности поведения, казалось, будет непрекращающимся, все более разгорающимся процессом. И он, действенный представитель спасительной городской безукоризненности, действительно зажигался и вытворял сногсшибательные трюки.
Вскоре, место внедрения истины в поначалу невосприимчивое пространство девичьего естества, переполнилось запахом свежевыстраданной идеи, распространяющей аромат своего присутствия далеко за пределы подземелья, и старатель изобличения заблуждавшегося молодого женского своенравия и наполнитель беспрекословно впитывающей полости юного женского организма единственно разумным потоком систем, формирующих истину, удовлетворенный безупречно выполненной работой, покинул опустевший зал станции метро. Принявшая его, еще оставалась на месте, ошеломленная и не приходящая в себя от переполненности каждой своей частицы еще не упорядоченным миром знания.
Вы, наверное, стихи пишете, интересовался мальчик, склонившийся над жертвой. У вас в глазах нет вопросов "как дела, ничего". Мне казалось, что только в вас слишком много воды не для утреннего душа девочки из соседней квартиры. У вас в глазах она купалась, как в зараженном море, в бухте Каспия.
Капс психовал, счастливые люди не нравились ему. Он не мог определить, каким местом они получают оргазм. Безобразие.
Я бы не видел твоего лица, если бы все шрамы, которые появились у меня на лице за последнее время затянулись. И опротивел бы тебе. Я помню тебя, когда ты взрывалась внутри разнообразных детей. Как того мальчика с плюшевым мишкой в руке разорвала на мелкие частицы, помнишь...и где рука его потом, смешанная с плюшем приземлилась? Где? А он тебе показывал свои рисунки на асфальте.
А ты могла.. От любви могла все. Готова ко всему. Была. От вдохновения. Мокрая от волнения. Могла застыть в пространстве голом и необузданном. С гневом смотрела на вариации своего разбрызганного мозга.... азгул какой-то. Из ничего.
Иду к самому великому человеку. С грузом тревог. В припадках, вспоминая былое. аздетой душой лечу. Падаю. А любил ли? Открываю себя в начале песка. В немыслимо загадочном звучании "Je t'aime" на экране. За экраном стоит она. В ней узнаю себя. Маленького и тоскливого. Узнаю заплаканные чистые глаза. В трусах. Беспомощный. Без цветов, как обычно. С фотоувеличителем в кармане. С дыркой в кармане. С сигарой во рту. Без рта. С распитым бокалом, летящим на пол. Мраморный.
егулярно хирург встречал свою дочь, когда она прилетала к нему из Испании, Италии, Китая, Перу, не перечислить. В белоснежной рубашке с ярким галстуком. С поцелуями в аэропорту. С соком из свежевыжатых апельсинов на заднем сидении несущей девочку домой машины.
Но сегодня он спешил в поликлинику, руки потели, и руль превращался в ртуть. Мухи облепили лобовое стекло. Если ты хочешь опять жить с верой в странствие душ, засыпай в ворсе своего любимого кресла, после работы с газетой и новостью о том, что мир постарел. Она не могла не приехать, и ему не терпелось с ней увидеться, но, даже распутывая паутины дежурств в поликлинике, Пьер надеялся сменить себя Агнессой, но она умерла у него на глазах, когда делала операцию пострадавшему от туберкулеза в прошлом веке. У нее в глазах уже таилось предчувствие смерти. Ей был благодарен излечившийся от дистрофии мальчик, выросший и покоривший пьедесталы бодибилдинга. Только почему-то Пьер хотел, чтобы она была здесь, как всегда спрашивая: смоем напряжение? -- на что он порой отвечал, что завтра приезжает ОНА, или смывал напряжение в винном погребке Сержа в пяти минутах расслабленной ходьбы от поликлиники. Просыпайся, Джордж. Насмотрелся Лео Каракса. В голове окрыленность сознания, не за чем приходившая любовница пленилась тобой, и, пронизана твоими губами, лишь заплакала на твоей груди, и, не услышав биения сердца, сама закрыла за собой дверь. Мою. Зачем он думал об этом, думал. Оставил бы тайной все, чтобы она не разглядела в его голом взгляде истерзанную душу, свою. Просыпайся, Джордж. Уже все ушли на работу. Помоги Пьеру. Он видел сон, как она приезжает. Из той страны, в которой она целовалась с загадочным моряком, не знавшим своей национальности, и искавшим страну своих предков, показывала Пьеру свое розовое небо, в котором накапливались образы ее снов, и Пьер боялся опоздать.
Ее имя звучало легко и уносилось вдаль. Его не произносили, его дышали, им становились парусники и воздушные змеи. Это имя ветер пел, и я.
Поцелуй меня. Между ног. Не обязательно, но я умру. А ты так и не оставишь следы своей помады на моей светлой груди, или укуси меня, хотя бы мой палец, оближи и укуси, как только захочешь, или, нехотя просто поцелуй мои губы, погрузи меня в свои губы, обними губами и заставь утонуть, проведи рукой по моим бедрам. Не стесняйся. Обласкай меня словом. Не так уж это и сложно. И приди домой. Я хочу там на нашем кресле. Старом и рваном кошками. Сделать тебя своей принцессой. Это все наш дом. И в нем нет занавесей. А свет не покидает его и по ночам. Это светлячки собираются вокруг нас, обнимающих гладкие тела друг друга. И мы слепнем от света. Я бы хотел видеть нас издалека, далеких от нас, лицом твоим. Я бы назвал нас параноиками, но мы заслужили это. Ты проговаривала тайные заклинания в уши гениям. Я виделся им в снах. Мы занимались любовью на глазах, ушах, ноздрях, губах, щеках, запутывались в свои волосы, и не могли выпутаться. Иногда я что-то брал твоей рукой, а ты ела что-то моим ртом.
Ни за что не предавай меня. Ты завоевала меня до того, как поняла, что мне нельзя быть выше тебя. Я не противостоял тебе, лишь открывал свои сердца тебе, одно за другим. Когда меня спасал Пьер, тогда Агнесса еще была жива, и лечила мальчика от дистрофии. Такое бывает только раз в жизни, Агнесса заботилась обо мне, готовила мне пюре, и я спал у нее на руках, теплых. Такими ласковыми были только руки проститутки, которая запоминала имена своих клиентов, и убедила меня в своей безграничной любвеобильности. Друзья приезжали ко мне, и привозили мне любимые конфеты, пиво пить не мог.
You're fashion. The sentiment of latter Devonian void of time covering my eyes with pure grace. I feel your gasoline in veins burning of being helpless, do greatest testimony, minor mine ... my infection.
