Господи, смилуйся надо мною! Господи! Люби ближнего своего и руку, боль приносящую... Хорошо, Господи, хорошо. Согласна я страдать с полезностью для души своей… Господи, Сын Человеческий, когда же меня одаришь Ты Своим терпением к порокам чужим и покорностью перед бичом ударяющим? Смилуйся, Христос, смилуйся, Бог милосердия и любви, и исцели мою душу и моё тело, прости мою скверну и очисти меня от неё!

Юлька свесила ноги с кровати, подумала, лениво покачиваясь, и, наконец, встала, побрела в ванную, – как всегда, забыв надеть тапочки. У раковины умывалась Катерина. Опершись о косяк недавно выкрашенной в жуткий синий цвет двери, Юлька некоторое время наблюдала за кошачьими движениями Катерининой спины.

«Милая», – подумала она.

Катерина взялась за полотенце, стала сушить круглое симпатичное лицо.

– Восё? – спросила Юлька.

– Щас, – пробубнила Катерина и улыбнулась, проскальзывая мимо.

Юлька закрылась на защёлку, отвернула кран и снова задумалась, глядя, как белая вода бьётся о её грязные ноги в сбитых мозолях.

– Я ворвалась под душ и вывернула кран, – пробормотала она машинально. – Холодная вода вскипела и упала. Я поняла теперь: чем горячей вода, тем горячее кровь и беспощадней память... Э-э-э...

Юлька посмотрела в побелённый и уже коричневый от протекания потолок. Как там дальше? А, конечно:

– Пусть льётся жёсткий лёд, выхлёстывает раны, студит моё лицо, до сердца доходя. Мой милый, милый Он!.. С тобою я расстанусь...

– Юлька! – раздалось по ту сторону двери. – Чего ты там бормочешь?

– Ничего, – откликнулась мрачная Юлька.

– Ты скоро?

– Совсем.

Она вздохнула и зашептала страдальческим голосом, намыливая ноги:

– С тобою я расстанусь. Зачем мне видеть то, что важно только вам?.. Тэ-экс... Ага. Друг с другом вы одно. А раньше были врозь. Как раз тогда, когда ты был со мною рядом... Холодная вода, с меня любовь ты смой, смети с меня о нём беспомощную память...

Сказала и замолчала. Потому что неохота больше говорить. И думать о хорошем – тоже.

Наверняка Господь не поможет мне. Но за что они меня не любят? Ведь сказано Господом: «Возлюби ближнего своего». А Катерина вчера сказала, что среди всех четверых она, Юлька, самая лишняя. Верно. Когда я ухожу и долго не возвращаюсь, они не беспокоятся... как за Ритку, например. Когда я болею, они даже не спросят, как я себя чувствую... и в больницу за две недели только два раза приходили... и то в конце, когда я выздоравливала... А там небывалая тоска! Ко всем приходят родные и друзья, а у тебя ни родных, ни, получается, друзей. А разве им скажешь? Зачем? Им всё равно.

В наружную дверь громко забарабанили. Как обычно, пришельцам долго не открывали. Потом Луизка, шаркая ленивыми ногами, ворча что-то насчёт «надоели уже, сколько можно шастать», с трудом открыла новый непослушный замок. Юлька услышал мужской смех в коридоре и преобразившийся голосок Луизки.

Фу. Опять из ведьмы превратилась в ангела. Ну что за чудесное превращение! Как парни придут – ну, сплошные улыбки, сплошные остроты, сплошное очарование. Хм, правда, хотя голосок и становится звонче, добрее он не делается, старайся – не старайся.

Закрыв кран, Юлька, шлёпая мокрыми ногами, отправилась в свою комнату – «двушку», в которой жили два человека, в отличие от «трёшки», где жили трое, и заперлась на задвижку. Для весёлого балдежа с парнями у неё было слишком много злости. И на себя, и на Луизку, и на Катерину с Маргаритой. По голосам она узнала Жорку и Вадима. Они вообще-то ничего... Выйти к ним в «трёшку», что ли?.. Юлька заколебалась. Нет, неловко. Да и гордость эта: не позовут – не пойду. Не позвали. Конечно, если б это была Ритка, или Катерина, или Луизка, в конце концов, их непременно бы спохватились, бросились бы искать, звать. А Юльку не позовут. Лишняя.

Да-а... И в общаге не нашла подружку. А мама говорила: «У тебя всё переменится, познакомишься, будешь дружить. Ты же у меня хороший человек, интересный». А они не позвали. И всегда так.

До сих пор помнится: ещё когда по разным комнатам жили, но уже дружили, Катерина пригласила Луизку и Ритку к своей тёте, на пустовавшую в выходные дни квартиру, а её, Юльку, даже молчанием не оберегла: всё рассказывала, как у тёти чудесно, да что они там будут делать – печь, готовить, танцевать, телик смотреть, а как Юлька спросит: «А как же я? Вы меня не берёте? Мне нельзя с вами?» – Катерина очаровательно улыбнётся и тем замнёт неприятную тему.

А девчонки наслаждались: реву втихую, а они молчат, только между собой перемигиваются, перешёптываются. Господи, «возлюби ближнего своего» – почему ты это каждому в сердце не вложил?!

За дверью послышался смех Жорки, и тут же раздался деликатный стук. Юлька рванулась к двери, сделала постное лицо и щёлкнула задвижкой.

– Привет, затворница, – сказал Жорка, улыбаясь во весь потрескавшийся рот. – Что сидишь? Пошли в теннис играть. Я ракетки взял.

– Привет, – сказала Юлька, ответно улыбаясь.

– Ну что, пойдёшь?

Жорка зашёл в её комнату, увидел на стенке пришпиленный кнопками акварельный портрет и сказал:

– О, целый. А ты ревела, что разорвали. Чудачка. Где ж тут разорвано?

Юлька посмотрела на свой портрет.

– Вот, – показала она.

– Хм, да это же пустяк, чего ты так убивалась? Я-то думал, он вообще напополам, а тут на комариный нос.

Юлька, конечно, не стала объяснять. Если не понимает, добавить нечего. А просто это был её единственный портрет, написанный художником. Она вспомнила новогодний вечер во дворце культуры, где она веселилась до упада и впитывала праздник всей душой, и ей стало грустно. Портрет – это память о приятных мгновениях... А разорванный портрет – пусть ненамножко – это уже не портрет. Бумажка.

– Знаешь, Жорка, – непримиримо сказала она, – ты вообще холодный человек и ничего не понимаешь.

– Да? – сухо ответил он. – А ты мелочная, не замечала?

Вот это был удар! Жорка уже ушёл, не попрощавшись, а Юлька всё сидела оглушёно.

Как походя он сказал – «мелочная, не замечала?»... Не замечала. А ведь правда. Хапуга. Из-за любой мелочи убиваюсь, словно каждая – жизненная трагедия.

Она взяла со стенки гитару, опять заперлась, чтобы не приходили, – впрочем, и так не придут, – и тихонечко завела какую-то простую мелодию. Гитара звенела, подбадривая и поддерживая ровную ткань Юлькиных нот.

Склонив голову поближе к струнам, Юлька горько наблюдала за их дрожью, стараясь ни о чём не думать, ничего не вспоминать. Помаленьку на мелодию начали приходить слова. Она записала их на листке из блокнота и опять напела мелодию.

Когда песня была готова, Юлька переписала её в толстую тетрадь для конспектов и, сунув её подальше в тумбочку, со вздохом улеглась на любимую кровать.

«Хоть бы Марго пришла», – подумала она.

Быстро темнело. Под окнами общаги свиристели ночные пичужки и высокомерно орал хриплый магнитофонный баритон. Шумно переговаривались люди обоих полов, хохоча и дурачась. А вот Сергей... да, он не орал бы. Смотрел бы, любуясь, и дарил слова любви... и подарки-безделушки... Жаль, что он уехал по делам. Без него скучно. Хотя... любила ли его Юлька?.. Кто его знает. Нет, наверное. Когда приползает змеино-шипящий Жорка, у неё и то чаще бьётся сердце.

Странный Жорка. Луизку целовал, потому что ей хотелось, а он решил её не разочаровывать. А он Луизке нравился. И до сих пор нравится. Что бы Луизка ревновала его к Катерине, кошечке нашей домашней? Просто так и не ревновала бы.

Да-а, любовь не подарок... для окружающих.

Юлька перевернулась на другой бок. В соседнем дворе пробасила собака. Бульдог, наверное. А завтра... завтра... Что у нас завтра? Два ФОПа после третьей пары. ФОП – факультет общественных профессий. Можно подумать, что здесь ты получишь ещё одну профессию, дополнительную, в дар, так сказать, в приложение к основной. Завтра – фотодело и бальные танцы. Если только не выцепит на переменке Лидия Петровна на хор.

Недавно она сказала, что у Юльки «хорошие голосовые данные». Можно только посмеяться. Универсальность её голоса – от мышиного писка до бурчания спущенного унитаза. Лидии Петровне надо обеспечить посещаемость, вот она и сыплет комплиментами. Приятны комплименты, но нет у Юльки ни голоса, ни слуха, одна амбиция и гонор, как у павлина. Только без хвоста.

Да-а... Завтра ФОП. А сегодня была пантомима... О-о, это целая эпоха для Юльки! Театр пантомимы во дворце культуры рядом с общагой и институтом – её страсть. Она обожает там всё – от зеркал в репетиционном зале, станков, ламп, запаха до «бункера» в подвале, где расположена раздевалка и вообще «штаб-квартира»; от чёрных обтягивающих эластичных трес до пышных клоунских костюмов и жирно-масляного грима и, конечно, – от тринадцатилетней Шурки, похожей на мальчика, от столпов театра Игоря, Сергея, Андрея, Нелли и Галки до самого худрука Ильинского. На репетиции Юлька ходила, как на день рождения, где все и всё – подарок для неё. Жаль, что у неё не очень получались ни этюды, ни пластика, а в номера её вообще не ставили. Одна надежда на «труп»... и на будущее.

Да. А вот сегодня в пантомиме делали массовый этюд «Вальс на корабле» из новой задумки «Оптимистическая трагедия». Из парней никто не умел вальсировать, и девчонки, в том числе и Юлька, принялись за дело.

Юлька показала вальс Радику – высокому худому парню с густой кудрявой шевелюрой. Двигаться – ну, совершенно не умеет. Потом к ним пристроился ещё один парнишка, росточком вровень с Юлькой, крепенький, как гриб-боровик, светловолосый и улыбчивый. Кажется, Лёня. И Юльке пришлось учить обоих сразу. У Радика получалось из рук вон плохо, а у Лёни – ничего, только он всё время подпрыгивал. Затем всем дали отдохнуть.

А занимались они нынче не в репетиционном классе, а в огромном спортзале, увешанном тренажёрами. Были там цирковые качели, и Юлька взобралась на них, чтобы попользоваться случаем. Тут подскочил Лёня и так её раскачал, что у Юльки дыхание перехватило! Страшно... но приятно.

Когда перерыв кончился, к Юльке подскочил симпатичный черноглазый паренёк, имени которого она так и не узнала, а спросить постеснялась. Вальсируя, их пара столкнулась с другой, и черноглазый надавал «сопернику» шуточных оплеух. Смешно!

Юлька и сейчас улыбнулась. Хорошие вещи и вспоминать – отрада для души. Например, слова Лёни, который вертелся возле неё при сдаче этюда Ильинскому: «А моя партнёрша занята; можно, я с тобой потанцую после него... если можно».

Юлька согласилась, а в голове кружился вальс, вальс, раз-два-три, раз-два-три, раз...

С улицы – раздражённый девчоночий вскрик:

– Эй, поосторожнее: убьёшь ведь!

И непрошено ворвался чёрный день пятнадцатого сентября. Совсем недавно, Боже мой! Около года всего. Юлька села на кровати, обняла колени, уставившись на металлическую спинку кровати. В пантомиме пятнадцатого сентября погиб Андрей Агеев. Из-за пустяка. Из-за неосторожности. Как много таких смертей!

Был на работе. С коллегой пошёл чистить колодец, а не проверили на газ. Коллега спустился – и упал без сознания. Андрей полез вниз, чтобы его вытащить. Не успел. Упал рядом. Через десять минут – целых десять минут! – их подняли на поверхность. Полчаса откачивали. Не успели. На белом листе две фотографии в чёрной рамке. На кладбище две могилы. В земле прибавилось, на земле убавилось. Восемнадцатого его похоронили. Юлька ходила, как в беспамятстве. Неделю назад, на дне города, с ним болтала, фотографировала его в львиной маске... И отныне – тело и львиная морда на фотке. Последняя фотография живого человека. Ирония. Безжалостный сарказм.

Больно закапывать в землю знакомое тело, знакомые глаза, знакомый голос. Знать, что от этого остаётся скелет, мерзостный оттого, что это всё, что осталось от живого. Юлька долго не могла видеть бумажные венки, еловые ветки и белые хризантемы: казалось, они навсегда с могилы Андрея. И ещё – чёрные ленты с надписями.

Недавно Юлька смотрела фильм. Вдруг – эпизод на кладбище, похоронный марш... И сердце рванулось в беге... И глаза незрячие: перед ними ледяное спокойствие тёмного лица Андрея. Глаза запечатаны, кожа натянута на лбу, на скулах, черновато-зелёная, мёртвая, без крови, без жизни; и внутри него – тишина. Тишина.

Не дай Бог кому такого – потерять близкого; молись, человек! Молись за каждую жизнь, какой бы надёжной она ни казалась. Береги их. Береги души и жизни. Береги каждое слово, каждую чёрточку, каждую радость. Спеши насмотреться, наслушаться, цени их! Ценность человека – в его жизни. Надо сделать единственную жизнь счастливой. Как жаль, что этого не понимают.

Зачем насыщать человека горем, тоской, обидой, разочарованием и неудачей, словно электрическими зарядами? Ведь заряды разряжаются. И жгут человека молнии, разрывы, взрывы. И сжигают в конце концов. Зачем надо обязательно осмеять, накричать, нахамить, сподличать, избить, обмануть? Ну что в этом за смысл, цель, удовольствие? Вместо гримасы – улыбнуться, вместо насмешки – посочувствовать, вместо крика – прошептать, вместо грубости... вместо удара... вместо унижения... вместо обиды – вежливо, мягко, уважительно, понимающе. Ведь просто. Даже очень.

Пора улыбнуться. Хоть устало, но улыбнуться. Улыбка – хорошая вещь. Пусть только она будет улыбчивой без фальши.

Так что почаще смейся, Юлька, и всё будет о’кей! Зачем, ради чего мучаться, если самое мучительное непоправимо, а остальное не стоит и гроша? Восстание есть очищение. Восстанем же против дурдома в душе и заживём спокойно, а?..

Юлька вздохнула и лениво покосилась на пол. На полосатом половичке отдыхал наглый таракан. Юлька испепелила его взглядом, но таракан попался упорный. Непробиваемый какой-то. Фу, пакость.

Она взяла тапочку и рассчитанным движением хлопнула ею по животному. Нахальное животное раздавилось. Юлька смахнула его газетой в мусорное ведро... кастрюлю, то бишь, которая заменяла ей мусорное ведро.

«Да, тараканы – бич современной перестройки», – подумала Юлька, снова устраиваясь в кровати.

Парни ушли, так и не заглянув. И девчонки в дверь не стукнули. Эх, может, надо было плюнуть на задиристый свой нос и заявиться к ним на огонёк?! Надо было.

Вот если поэтично описать Юлькино состояние, то это будет выглядеть так: внутри застыл ледяной комок съёжившегося цветка, который никак не может растаять и раскрыться. Юлька старается его согреть, но он топорщится и остаётся под ледяной коркой. Кто поможет раскрыть его? Кто? Неужели она будет жить без себя, без внутренней свободы? Где она, свобода? В чём?..

У девчонок за стенкой раздался смех. «Шумим», – сказала Юлька коленке, а та улыбнулась... якобы.

Как они дружно смеются...