Читаем Июль для Юлии (СИ) онлайн бесплатно

Две тени встретились в потемках, возле сального завода в Хамовниках. Под ногами чавкала грязь, зловеще глядели тусклыми глазами-окнами кособокие домишки. Где-то во дворах зло лаяла собака, моросил дождь. В этом году зима мешкала явиться, и улицы утопали в вязкой черной жиже, не желавшей замерзать.

— Простите, барин, — плаксиво заныла одна тень. — Припоздала окаянная, ведь дел-то, дел у меня…

Голос был старушечий, гнусавый, да и сама тень горбилась и покашливала по-старушечьи.

— Какие у тебя дела могут быть, жаба ты безмозглая? — сухо спросила вторая тень приятным баритоном. Говоривший оказался мужчиной. Был он высок, благоухал дорогим одеколоном и поигрывал тросточкой с медным наконечником. — Пока ждал, совсем вымок.

— Барин…

— Как барышня? — перебил мужчина. — Как себя чувствует?

— Совсем плоха барышня! — затараторила старуха.

— Тише! Чего кричишь на всю улицу?

Старуха виновато охнула и зашептала:

— Не встает уже, считай. Ничего не есть, все в окно глядит. Не сегодня-завтра Богу душу отдаст!

— Она у тебя который год душу отдает, а отдать не может, — проворчал мужчина в ответ. — Держи! По одной капле, помнишь?

Он протянул старухе маленький флакон с прозрачной жидкостью. Старуха проворно спрятала флакон под плащ из рогожи и почему-то замешкалась, покашливая.

— Ну?! — мужчина торопился уйти, и ожиданье собеседницы его разозлило.

— Грех такой беру, барин! — торжественно сказала старуха. — Приплатить бы надо. Мало ли что…

Она сдавлено взвизгнула, когда мужчина незаметным, почти змеиным движением, схватил ее за горло.

— Ты мне угрожать вздумала, страхолюдина бородавчатая? — поинтересовался он. — А если я сейчас покрепче сдавлю? Сколько твоя жизнь стоить будет? Приплата не понадобится?

Старуха хрипела, хватаясь за руку душителя. Он отбросил шантажистку в сторону, она налетела на забор, хныча и шмыгая носом. Мужчина достал платочек, тщательно вытер пальцы и бросил его в грязь, побрезговав оставить.

— Смотри у меня! — пригрозил он напоследок. — Дело сделаешь — тогда и поговорим о деньгах. Меня еще найти надо, а тебе — если проболтаешься — головенку точно свернут. Пшла отсюда!

Он проводил старуху взглядом, пока она ковыляла по лужам, едва не теряя в грязи башмаки, потом плотнее запахнулся в плащ и направился в противоположную сторону.

«Не проболтается ли бабка? — мелькнула опасливая мысль. — Эта дармоедка такая жадная, что за грош мать родную продаст, а я ей не грош обещал… Далеко не грош. Хотя… Главное, чтобы дело хорошо справила, а там посмотрим. Мало ли что случается со старухами — и года свое берут, и здоровье уже не то… Здоровье… — думы его переметнулись к той, которой намечено было стать жертвой. — Что же ты, душа моя Юлия Павловна, такая живучая? Болеешь все, болеешь, а никак не помрешь. Давно бы уже меня порадовала, да и тебе облегченье выйдет. А твоим капитальцам я бы отличное применение нашел. Что зря богатству пропадать?..»

Вперемешку с дождем начали пропархивать снежинки. Зима не желала уступать весне и тихо, очень тихо, почти крадучись, возвращалась в город.

Поигрывая тростью, одинокий прохожий внимательно смотрел под ноги, оберегая дорогую обувь. Погруженный в раздумья, он не заметил ни снега, ни трех дюжих парней, бесшумно вывернувших откуда-то из дворов…

Бал у Радзивиллов отличался особой пышностью. Хозяйка специально к торжеству украсила комнаты новой мебелью, выписанной из Франции. Гости с удивлением рассматривали крохотные оттоманки и пуфики, обшитые пестрой материей в цветочек. Стулья и диваны на тонких гнутых ножках казались невесомыми. На них лежали подушки-думочки, отороченные тесьмой и кистями. Старики ворчали. Подобная роскошь казалась им вульгарной, к тому же, в их памяти были живы события времен войны с Наполеоном, и русский патриотизм брал свое. Граф Оболенский сплюнул и назвал все «французскими финтифлюшками», но, посидев на диванчике, признался, что для его костей место это очень даже удобное.

Зато барышни и их маменьки восхищались новыми приобретениями и завидовали. Они сгрудились в стайки и щебетали, щебетали… Можно было не сомневаться, что в ближайшее время во многих гостиных появятся такие же мягкие диванчики и пуфики, а карманы французских торговцев распухнут от русского золота.

Особой популярностью пользовались, как всегда, мадам Пушкина — прекрасная Натали, и Ночная княгиня — Балакирева Ольга Александровна. Последняя сидела на французском диване в окружении поклонников, и улыбалась, показывая жемчужные зубки. Платье цвета желтого шартреза подчеркивало золотистую смуглость кожи, черные локоны спадали великолепные округлые плечи, прикрытые алым шарфом с той милой мужскому глазу небрежностью, которая больше показывает, нежели скрывает. Княгиня кокетничала, время от времени обращаясь к своему супругу, стоявшему за ее плечом и смотревшему на жену со слепым обожанием.

— Не надо о политике, дорогой, — снисходительно оборвала княгиня военного, который слишком пылко заговорил о положении на Кавказе. — Эта тема нагоняет скуку.

— Прошу прощенья, мадам, — галантно поклонился молодой человек. — Но о чем же угодно услышать самой прекрасной даме на балу?

— Вы слышали, Теодор? — Ольга Александровна с улыбкой повернулась к мужу. — Вот как современная молодежь умеет льстить. Мой милый, — сказала она с притворным вздохом, вновь обращаясь к юному собеседнику, — если бы вы знали, как приятно даме преклонных лет слышать подобное.

— Преклонных?! Нет! Нет! — вскричали поклонники и принялись на все лады убеждать княгиню в обратном.

Она довольно щурила глаза и томно обмахивалась веером. Подобные комплименты всегда ее забавляли.

Вряд ли кто-то заметил, что на мгновенье рука Ночной княгини дрогнула, а взгляд из-под полуопущенных ресниц стал более пристальным.

В зал вошел молодой граф Бобров с друзьями. Всю женскую половину гостей залихорадило. Барышни, отчаянно краснея, поглядывали на графа, прикрываясь веерами, а он, гордо вскинув голову, прошел к хозяевам дома, чтобы засвидетельствовать почтение.

Граф был чертовски хорош собой. Белокурые волосы вились над высоким бледным лбом, глаза — голубые, будто нарисованные берлинской лазурью, придавали ему беззащитный, почти детский вид. Это впечатление скрадывали римский прямой нос, гордый абрис губ и подбородок с ямочкой. В свои двадцать восемь лет Бобров слыл отчаянным мотом, бездельником и ловеласом. Когда-то и очень недолго он числился в архиве коллегии иностранных дел, но государственная служба молодого человека не прельщала. Он любил рассказывать, что оставил место из-за притеснений начальства и вследствие вольнодумства, хотя, так ли все было на самом деле, никто достоверно не знал. Маменька — почтенная вдова — потакала сыну во всем, считая, что праздность — самый лучший образ жизни для истинного дворянина, потому как и сама боле всего любила светские развлечения. О состоянии графа ходили фантастические слухи, но наиболее опытные в сватовстве дамы не поощряли дочерей к флирту с красавцем.

Впрочем, Бобров не торопился под венец. Его друзья не раз с восторгом передавали речи молодого повесы, в которых он клялся всеми силами небесными и земными, что едва ли найдется женщина, способная околдовать его настолько, чтобы он потерял голову и совершил самую ужасную глупость — женился.

Заиграли полонез, и Бобров, оглядев зал, подошел к диванчику Ночной княгини.

Ольга Александровна протянула графу руку для поцелуя. Тонкие пальчики заметно дрогнули под его губами. Испросив позволения у князя, Бобров провел княгиню в шеренгу танцующих. Открывал бал хозяин дома вместе с прекрасной Натали Пушкиной. Княгиня и граф стояли в середине и мало кого замечали, увлеченные друг другом.

— Как долго я вас не видела, сударь мой, — шепнула Ольга Александровна одними губами. — Где вы пропадали?

— Был по делам в Москве. Я же отправлял письмо с нарочным, — ответил граф, нежно сжимая руку женщины. — Но ответа так и не дождался.

— Что я должна была ответить? — со смехом спросила княгиня. — Ваше письмо — прости, тороплюсь, все потом… Я испугалась, что вы забыли меня…

— Вас? Разве такое возможно?

Глаза Ольги Александровны засияли:

— Отрадно слышать, Вольдемар. Когда мы увидимся? Через два дня муж уезжает по делам в провинцию, и я останусь совершенно одна в своем огромном скучном доме.

— Это волнует… — граф бросил на Ольгу Александровну один из своих самых опасных взглядов, заставив ее покраснеть.

— Не смотрите так, — низким голосом сказала княгиня. — Вы знаете, что я полностью в вашей власти.

— Тогда я взгляну на Натали. Она прелестна, верно? Кто-то называет ее первой красавицей Петербурга, но я не ошибусь, если скажу, что и в Москве не найти подобной.

— Вы намерены поддразнить меня? Но я не поддамся на провокацию и подтвержу, что мадам Пушкина никогда не была так очаровательна, как в эту зиму. Говорят, император особенно восхищается ею.

— Значит, это правда? — улыбнулся уголками губ Владимир Алексеевич. — Неужели месье Пушкин, этот похититель дамских сердец, увенчан рогами?

— Никто не знает точно, все теряются в догадках. Что до меня, так я уверена — это наветы. Мадам Пушкина красива, как утренняя заря и так же холодна. Думаю, в любом случае, императору было отказано… в ее благосклонности.

— Вы восхитительны, — граф погладил ладонь Ольги Александровны. — Разве найдется еще хоть одна женщина, которая обсуждала бы прелести других женщин с таким равнодушием и сатирой?

— Думаю, что найдется. И не одна. Но берегитесь, если начнете их искать! — отшутилась Ольга Александровна.

Голубки ворковали и не догадывались, что две пары глаз внимательно и недружелюбно разглядывали их.

На оттоманке поодаль сидели и шептались две женщины, пышно и модно разодетые. Одна была полноватая, молодая, с приятным и умным лицом. Наряд ее переливался еле уловимыми оттенками лазурного и голубого, а темные волосы, лиф и рукава украшали букетики фарфоровых эдельвейсов. Собеседницей барышни с эдельвейсами была пожилая женщина с таким пышным веером, что он закрывал и ее лицо, и лицо соседки. Время от времени дамы скрывались за веером, приглушенно ахая и нашептывая что-то друг другу на ушко. Потом выглядывали из-за опахала, и снова глаза их устремлялись на танцующую пару. Всякий, кого спросили о почтенных дамах, сразу бы назвал их фамилию. Это были мать и дочь Самойловы. Мать в свои пятьдесят лет была куда как резва и охоча до сплетен и прочих милых женских забав. Дочь ее, звавшаяся Катериной Ивановной, слыла особой одиозной, и хотя никогда не нарушала правил приличия, не сходила с языка у всего петербургского света. Ее ум и острый язычок отмечал даже сам месье Пушкин, назвавший Катерину Ивановну (разумеется, за глаза) Бритвой. Прозвище было подхвачено и весьма успешно эксплуатировалось (разумеется, так, чтобы не достигнуть ушей самой мадемуазель Самойловой). Находясь на балу у Радзивиллов, Катерина Ивановна изнемогала от справедливого негодования, поверяя свои мысли матушке:

— Позор! — приглушенно говорила она. — Взгляните, маман! Только слепой не поймет их связи!

— Вы уверены, Катрин? — пожилая дама на секунду выглянула из-за веера. — Репутация графа нам известна, но все же княгиня…

— Ах, маман! Да вы обратите внимание, как он держит ее руку! В то время когда надо соприкасаться только кончиками пальцев, он гладит ладонь и сжимает запястье!

Пожилая дама снова выглянула из-за веера:

— В самом деле… Ох, Катрин, у вас не глаз, а алмаз. Папенька тоже был куда как глазаст, Царство ему небесное… Но, действительно, какова!..

— Любая благоразумная женщина уже пресекла бы подобное, а она — подумать только! — улыбается. Какое же удовольствие, должно быть, доставляет им любезничать на глазах у мужа-простофили!

— Надо быть осторожнее с этой дамой, Катрин. Мы не званы к ней на обед в ближайшее время?

— Не беспокойтесь, маман, общение с ней нам не грозит, — сердито ответила Катерина Ивановна и посмотрелась в зеркальце, проверяя прическу. Младшая Самойлова не стала рассказывать маменьке, что княгиня Балакирева не так давно сказала (разумеется, очаровательно улыбаясь при этом), что избегает находиться рядом с мамзель Самойловой, так как боится подхватить некую болезнь — female sarcasm. А ведь еще месье Буаст говорил, что женская язвительность противна, как уксус в молоке. Когда доброжелатели передали слова княгини Катерине Ивановне, она ответила, что мадам Балакирева может не бояться — ум, это не заразно. Разумеется, и это высказывание было донесено адресату, и между двумя женщинами возникла стойкая неприязнь, которую они весьма умело скрывали под улыбками и любезностями при встрече.

Не меньшего негодования удостоился и партнер княгини по танцу:

— Ладно, княгиня, умным людям известно, что она — аморальная и хитрая женщина, — продолжала возмущаться Катерина Ивановна. — Но этот-то месье! Ему и тридцати нет, а он строит из себя пресыщенного ловеласа. Брамель в отвратительном питерском исполнении!

— Тут вы не правы, Катрин, — возразила матушка, и щеки ее порозовели даже сквозь белила и пудру. — Граф очень миловидный молодой человек. Во времена моей юности…

— Да-да, знаю, он имел бы огромный успех, — закончила Катерина Ивановна раздраженно. — Он и сейчас не страдает от его отсутствия! Оставьте, маман, вы же знаете, что для меня внешность ничего не значит. Я ценю лишь ум и красоту души.

— Поэтому вы до сих пор не замужем.

Теперь уже Катерина Ивановна пошла пунцовыми пятнами и с треском закрыла свой девичий веер — скромный, из слоновой кости, украшенной перламутром:

— И вовсе не поэтому! Фу! Вы просто ужасны, когда так говорите!

— Я пекусь о вас, милочка. А посему, оставьте свои наблюдения, и обратите внимание на генерала, он идет сюда. Улыбайтесь, Катрин! Улыбайтесь!

К оттоманке подошел важный господин с портретом государя на груди. Бриллианты, обрамляющие портрет, сверкали так, что окружали лицо генерала почти мистическим ореолом. Катерина Ивановна коротко вздохнула и заставила себя растянуть губы в улыбке.

Полонез кончился, и граф проводил Ночную княгиню к ее месту на диванчике, где благодушно ждал покинутый супруг. Поклонившись князю, граф прошел к группе товарищей, перехватив по пути бокал шампанского.

— Она великолепна, верно? — встретили его восторгами друзья.

— Кто? — делано удивился Владимир Алексеевич, потягивая вино.

— Ночная княгиня, черт побери! — пылко воскликнул Андрей Бельский, ближайший приятель и поверенный всех дел графа Боброва. — Ты все еще будешь отрицать, что между вами нет того, что наши европейские друзья зовут la relation intime?!

— Не буду отрицать, что ты слишком любопытен. И назойлив, как муха, притом, — лениво отозвался Бобров. — А кто вон та милая блондиночка? Судя по всему, она в свете впервые…