Читаем Игра чувств онлайн бесплатно

В прошлом он целовал многих женщин. Быть может, слишком многих. Но такого чувства еще никогда не испытывал. Этого поцелуя он ждал всю жизнь. Поцелуя своей единственной женщины.

Он ощутил прикосновение ее мягкого тела и притянул ее ближе, чувствуя, что они — половинки одного целого.

— Клиона, — шептал он, вновь и вновь целуя ее.

Наконец он слегка отстранился, чтобы взглянуть на прелестное лицо девушки, опасаясь, что она примется распекать его за дерзость. Джентльмены не целуют с такой страстью леди, с которыми едва успели познакомиться. Он показал себя неучтивым — вот что она ему скажет. А потом даст пощечину. И вполне заслуженно.

Он даже хотел такой реакции, надеялся, что Клиона пробудит его от чар, под действием которых он способен был лишь гнаться за ней, как гонится за призрачным огоньком заблудившийся в лесу человек.

Барбара Картленд была необычайно плодовитой писательницей — автором бесчисленных бестселлеров. В общей сложности она написала 723 книги, общий тираж которых составил более миллиарда экземпляров. Ее книги переведены на 36 языков народов мира.

Кроме романов ее перу принадлежат несколько биографий исторических личностей, шесть автобиографий, ряд театральных пьес, книги, которые содержат советы, относящиеся к жизненным ситуациям, любви, витаминам и кулинарии. Она была также политическим обозревателем на радио и телевидении.

Первую книгу под названием «Ажурная пила» Барбара Картленд написала в возрасте двадцати одного года. Книга сразу стала бестселлером, переведенным на шесть языков. Барбара Картленд писала семьдесят шесть лет, почти до конца своей жизни. Ее романы пользовались необычайной популярностью в Соединенных Штатах. В 1976 году они заняли первое и второе места в списке бестселлеров Б. Далтона. Такого успеха не знал никто ни до нее, ни после.

Она часто попадала в Книгу рекордов Гиннесса, создавая за год больше книг, чем кто-либо из ее современников. Когда однажды издатели попросили ее писать больше романов, она увеличила их число с десяти до двадцати, а то и более в год. Ей тогда было семьдесят семь лет.

Барбара Картленд творила в таком темпе в течение последующих двадцати лет. Последнюю книгу она написала, когда ей было девяносто семь. В конце концов издатели перестали поспевать за ее феноменальной производительностью, и после смерти писательницы осталось сто шестьдесят неизданных книг.

Барбара Картленд стала легендой еще при жизни, и миллионы поклонников во всем мире будут продолжать зачитываться ее чудесными романами.

Моральная чистота и высокие душевные качества героинь этих романов, доблесть и красота мужчин и прежде всего непоколебимая вера писательницы в силу любви — вот за что любят Барбару Картленд ее читатели.

1864

— Черт тебя подери!.. Слышал?!

Над письменным столом скрестились два взгляда: один пылающий гневом, другой холодный, но не менее рассерженный. Обладатель пылающего взгляда отступил первым, круто развернулся, подошел к огромному эркеру и стал спиной к собеседнику.

— Черт подери! — повторил он более сдержанным тоном. — Ты — самодовольный лицемер, тебе даже не хватает честности признаться, что ты меня ненавидишь.

Сидящий за столом мужчина вяло пожал плечами.

— Разве такое признание что-нибудь изменило бы, Джон?

— Так было бы честно. Почему просто не сказать, что я тебе как кость в горле и что твой мир стал бы ярче, умри я завтра, а еще лучше — сегодня?

Чарльз Бекстер, десятый граф Хартли, на миг задумался и тихим голосом ответил:

— Другими словами, ты хочешь, чтобы я вел себя так же скверно, как ты сам?

Его кузен, достопочтенный Джон Бекстер, резко отвернулся от окна и взглянул на графа поверх изящного стола, в котором тот хранил бумаги.

— Ты никогда не сможешь вести себя так же скверно, как я, кузен, — язвительно сказал он. — Тебе этого не дано. Вести себя по-настоящему скверно — это искусство, и наш род когда-то не знал в нем равных. Богом клянусь, наша семья оставила след в истории. Было время, когда мы любому в графстве могли дать фору по выпивке, верховой езде и любовным похождениям.

— И ты считаешь, что этим стоит гордиться? — спросил граф, и на этот раз его взгляд был по-настоящему холоден.

— Ах, брось это ханжество! То был триумф! От великого рода ожидали как раз такого поведения.

— Да, как будто законы писаны не для тебя, а желания и нужды других — не твое дело. Называешь это величием? А я — позором.

— Хартли были титанами, и мир знал это. А теперь? Посмотри на себя! Ты превратился в добродетельного педанта, и мне одному приходится поддерживать славные традиции.

Кузенов словно отлили по одной форме, настолько поразительным было их сходство. Обоим чуть больше тридцати, оба шести футов росту, длинноногие и широкоплечие, оба темноволосые и кареглазые.

И при рождении их лица были очень похожими, однако по прошествии времени в чертах Джона отразился разгульный образ жизни. Нескончаемый вихрь удовольствий и праздности размыл некогда точеные черты, а характер, в котором раздражительность и эгоизм подавили все остальное, придал неприятную кривизну складке его губ.

Тело тоже несло печать потакания собственным слабостям: талия раздалась настолько, что даже самый дорогой покрой сюртука не в силах был этого скрыть. Мужчина, которого когда-то называли «прекрасным, как молодой Бог», начинал походить на сатира.

Граф же, напротив, по-прежнему отличался стройной, подтянутой фигурой, бывшей результатом загородных прогулок, долгих часов, проведенных в седле, и ежедневных энергичных физических упражнений. Он был умерен как в еде, так и в питье, и контуры его лица сохранили молодость. Этот факт, по-видимому, вызывал у кузена приступы дикой ярости.

И действительно, настроение Джона сейчас никак нельзя было назвать радужным. Причиной тому послужил отказ графа оплатить долг, который Джон небрежно сбросил на плечи кузена.

Счета пришли по почте три дня назад, как бывало уже много раз. Но Чарльз быстро отослал их обратно.

Ответа не пришлось долго ждать. Джон вне себя от гнева кинулся в фамильный замок Хартли и ворвался в библиотеку.

— Какого дьявола?! Зачем ты прислал мне их обратно? Что это значит? — заорал он, швыряя счета на стол.

— Мое письмо означает в точности то, о чем в нем говорится, — ответил Чарльз. — Я оплатил слишком много твоих долгов в прошлом и на этот раз отказываюсь.

— Ты всегда отказываешься вначале, — сказал Джон с ехидной самоуверенностью, весьма типичной для него. — И всегда, в конце концов, уступаешь.

— Только не в этот раз.

— Это ты тоже всегда говоришь.

— Послушай, Джон, у меня есть и другие обязательства. Будучи главой семьи…

— Но так ли это, интересно знать?

Чарльз пропустил замечание мимо ушей. Ему слишком часто приходилось выслушивать эту историю, и он знал, что ответ приведет лишь к замкнутому кругу бесплодных споров.

— Я ответственен за благосостояние множества наших родственников, — продолжил он. — Слишком уж часто я ставил твои карточные долги выше их нужд.

— И ты сделаешь это снова, если не хочешь грязного скандала, — сказал Джон, чего и ожидал от него Чарльз. — С каким же удовольствием газетчики напишут: «Наследник Хартли арестован за долги!»

— Ты слишком часто шантажировал меня этой угрозой, — ответил Чарльз ровным тоном, тоном человека, который изо всех сил старается держать себя в руках. — На этот раз я тебе не позволю. Ответ отрицательный.

— С каким удовольствием ты это сказал! — огрызнулся Джон.

— Ничего подобного.

— Лжец! Тебе это доставило радость, потому что ты меня ненавидишь. Признай, ты ненавидишь меня!

Чарльз наотрез отказывался делать такое признание, хотя в словах кузена было больше правды, чем ему хотелось бы. Когда-то двоюродных братьев связывали очень теплые отношения, и, хотя они уже давно сменились враждебностью с одной стороны и усталым раздражением с другой, воспоминания о былой привязанности удерживали Чарльза от каких-либо открытых признаний.

Не получив ответа, которого требовал, Джон ринулся к окну, бросив через плечо слово «лицемер».

Чарльз по-прежнему отказывался поддаваться на провокации, и Джон начал бродить по огромной библиотеке, разглядывая полки, поднимающиеся к самому потолку, бесконечные ряды книг в кожаных переплетах, читать которые (по словам Чарльза) удосуживался мало кто из семейства Хартли.

Библиотека являла собой сочетание былого великолепия и уюта. Кожаные диваны и кресла, потертые ковры, огромный камин, пустой в эти летние дни, а зимой согревающий своим теплом не только руки, но и сердце…

Там, где стену не закрывали книги, красовалось множество картин с охотничьим сюжетом и трофеев. То была библиотека джентльмена, графа и мужчины, который любил отдыхать на природе. И каждый дюйм этой комнаты, казалось, еще больше разжигал гнев Джона.

— Я не приму от тебя отказа, — гаркнул он.

— Бесполезно продолжать этот разговор, — сказал Чарльз. — Я тысячу раз говорил, что твоему расточительному образу жизни необходимо положить конец.

— А я тысячу раз говорил, чтобы ты отправлялся к черту! И мне чрезвычайно приятно сказать тебе это снова.

— Джон, нельзя продолжать тратить деньги, которые тебе не принадлежат.

— Отчего же?

— Оттого, что ты обделяешь других людей, у которых больше прав на эти средства.

— Никто не имеет на них большего права, чем я, — прокричал Джон. — И ты знаешь почему.

— Давай не будем снова…

— Потому что ты боишься, — язвительно перебил кузена Джон. — Ты боишься, что правда выплывет наружу, боишься, что свет узнает, что я, а не ты настоящий граф Хартли.

— Ты с ума сошел, — с отвращением сказал Чарльз. — Этой так называемой «правдой» ты за многие годы прожужжал уши всем, кто соглашался слушать, а до тебя этим занимался твой отец. И еще: никто тебе не поверил. Почему я должен страшиться, что ты произнесешь это снова? Давай, Джон. Расскажи всем, что наши отцы были близнецами и что на самом деле старшим был твой отец, но пьяная акушерка поменяла их местами. Эта история, да? Рассказывай, кому хочешь, но только не мне, потому что, как и все в округе, я знаю, что это неправда, и мне надоело это выслушивать.

Испепеляющий взгляд Джона многих заставил бы вздрогнуть от страха: похоже, что сейчас он действительно ненавидел кузена.

— Откуда ты знаешь, что это неправда? — со злостью выпалил он.

— Начать с того, что наша бабушка всегда считала эту историю нелепицей. Боже правый, Джон, наши отцы были ее младенцами! Кому, как не ей, знать правду? Бесчисленное количество раз она просила тебя забыть об этом мифе. И твоего отца тоже.

— Она лжет, — нервно возразил Джон. — Она тоже против меня. Вы все заодно.

— Если люди настроены против тебя, причина в твоем поведении. Ты лжешь, нечестно играешь, соблазняешь женщин, тратишь деньги, которых у тебя нет, а другие страдают…

Чарльзу не позволили договорить. Стукнув кулаком по пачке счетов на письменном столе, Джон взревел:

— Ты их оплатишь?

— Нет, — холодно произнес Чарльз. — Не оплачу.

— Клянусь Богом! — выдохнул Джон. — Я этого не потерплю.

— Боюсь, что придется.

Тон графа не допускал дальнейших пререкании, что довело уже вышедшего из себя кузена до полного безумия. Скользнув рукой во внутренний карман сюртука, Джон вынул маленький револьвер и приставил к голове двоюродного брата.

— Не заставляй меня заходить слишком далеко, — задыхаясь, произнес он.

Быть может, рассудительный человек принялся бы успокаивать Джона, но в характере Чарльза крылась гранитная жилка упрямства. Она заставила графа, невзирая на холодную сталь у лба, пожать плечами и сказать:

— Угрозами от меня ничего не добиться, тебе следовало бы уже это понять. Ответ остается отрицательным.

— Я тебя предупреждаю…

— Не надо меня предупреждать. Я не боюсь. Или стреляй, или убери эту штуку.

— Если я выстрелю, ты пожалеешь.

— Нет, не пожалею, потому что буду мертв. Пожалеешь ты,потому что тебя арестуют за убийство, но меня это уже никак не будет беспокоить.

Во взгляде Чарльза появилась даже тень сарказма.

— Тебе это с рук не сойдет. Все знают, что ты здесь, что ты мой наследник, и первым заподозрят тебя. Впрочем, так ты решишь свои проблемы с долгами.

Джон тяжело дышал.

— Смеешь дразнить доведенного до отчаяния человека?

— Ради Бога, прекрати молоть эту мелодраматическую чушь! — отрезал Чарльз. Его раздражение дошло до такой степени, что заставило забыть об осторожности.

Двоюродным братьям не пришлось узнать, могла ли закончиться эта рискованная игра трагедией. Ибо в следующую секунду открылась дверь, и Уоткинс, дворецкий, зашел в комнату и увидел Джона, приставившего к голове Чарльза револьвер.

— Мистер Джон, сэр! — в ужасе воскликнул он.

Уоткинс знал обоих с малолетства, и никакая драматическая ситуация не помешала бы его почти отцовскому вмешательству.

Решимость сползла с лица Джона, он отступил на шаг и опустил руку.

— К черту вас обоих! — со злостью сказал он.

— Это была всего лишь шутка, Уоткинс, — успокоил дворецкого Чарльз. — Ты же знаешь, что мы неисправимы. — Улыбка, посланная Джону, была приглашением вернуться, хотя бы на миг, к дружбе. — Ты ведь, конечно, не думаешь, что эта штука заряжена?

Едва произнеся эти слова, Чарльз понял, что совершил роковую ошибку. Теперь Джону не оставалось ничего другого, как снова поднять револьвер, быстро прицелиться и точным попаданием разнести вдребезги фарфоровую фигурку, что стояла на каминной полке.

— Так будет понятнее, — сказал Джон и зашагал прочь из комнаты.

— Милорд, — произнес дрожащий и бледный Уоткинс. — Никогда еще я не был так потрясен.

— Не придавай этому слишком большого значения, мой старый друг, — мягко сказал Чарльз. — Ты его знаешь. Все это — игра на публику. Он бы никогда в меня по-настоящему не выстрелил.

— Сознательно, быть может, и нет. Но его палец дрожал на курке… Разве можно с уверенностью сказать, что ничего бы не произошло?

— Пожалуй, нет, — согласился Чарльз. Он печально улыбнулся, что придало его суровым чертам особый шарм. — Разве не безумием было открыто ему противостоять? Думаю, по-своему я так же безрассуден, как и он. Но запугать себя не позволю, даже оружием.

Чарльз потер рукой усталые глаза.

— Забудь об этом, Уоткинс, — взмолился он. — Просто нашло что-то.

— Как вашей светлости будет угодно, — ответил казенным голосом дворецкий.

Граф поморщился.

— От твоего взгляда ничто не ускользает, верно? После стольких лет, что ты проработал на нашу семью, остался ли у нас хоть один секрет от тебя?

— Нет, если говорить о мистере Джоне, милорд. И я надеюсь, нет нужды уверять вашу светлость, что я никогда не обсуждал ни с кем семейные тайны.