Читаем Иерусалимские сны онлайн бесплатно

Впервые я очутился в Иерусалиме моей двенадцатой весной…

Во время объяснения теоремы я уснул и вдруг оказался в незнакомом городе. Все было из жёлтого камня. Дыхание пустыни висело над ним. Я брел вдоль городской стены, каких-то гробниц, миновал высокую башню, входил под массивные арки ворот, видел золотой купол и, наконец, упёрся в толпу мужчин в черных шляпах. Толпа отчаянно молилась и раскачивалась.

Было жарко. Я бросил портфель, стянул форму, пионерский галстук.

Женский голос витал над толпой.

— Чему равен квадрат гипотенузы? — вопрошал голос.

— Борух ато, Адойной, — дружно отвечала толпа.

— Садись, двойка, — опять раздался женский голос. — Зайцева, ответь ты.

Глубокий старик со слезящимися глазами начал отчаянно бить себя в грудь.

— Квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов, — детским голосом произнес он…

Я побрёл дальше — шумный базар окружал меня, гортанные выкрики догоняли, и пьянили пряные запахи. Я болтался по мозаичной эспланаде, по улице с римскими колоннами, забирался на плоские крыши.

Я не знал, где нахожусь, думал, что это Африка или Бомбей, но когда я рассказал отцу про этот город, он сразу сказал: Иерусалим.

— Туда ушел твой дед, Мошко Весёлый, и не вернулся. Ты случайно не встретил его?..

Возможно, я б и повстречал деда, но математичка Зубович так орала, что я мгновенно перенёсся из Иерусалима в Ленинград, в дождь, в серую школу, в квадрат гипотенузы…

— В классе есть лишние люди! — вопила Зубович и лупила деревянным треугольником о стол. — Чему равен квадрат гипотенузы, паршивец?!

Внезапно я встал, подошел к стене, начал раскачиваться и бить себя в грудь.

Математичка раскрыла огромный рот, он напоминал параллелепипед.

— Квадрат гипотенузы равен Борух ато, Адойной, — ответил я.

Параллелепипед закрылся. Затем Зубович так шуранула треугольником, что гипотенуза сломалась и угодила мне в голову.

— Два, — вопила математичка, — два!

И вывела жирную двойку в журнале, дневнике и на доске…

— Если бы она знала, где ты был, — заметил папа, — ты бы вылетел из школы.

Много раз я пытался снова попасть в Иерусалим. Я засыпал на географии, истории, литературе, даже на физкультуре — я попадал куда угодно, только не в Святой город.

— Жаль, — вздыхал папа, — возможно, ты бы там встретил Мошко Весёлого…

Деда я встретил лет через тридцать ленинградской белой ночью, где-то после седьмой рюмки.

Он въехал в мою комнату через восточную стену на зелёном ослике, жующем синюю травку.

— Мошко Весёлый, — представился он.

Я сразу узнал его.

— У тебя не найдется немного синей травки? — спросил он.

Я пошёл на кухню, полез в холодильник и между засохшим сыром и заплесневелой колбасой обнаружил пук синей травы.

— Увядшая, — сказал дед, — мой ослик не будет её кушать. Ты не мог бы нарвать свежей?

Я спустился, прошел через двор, вышел на Владимирский проспект — повсюду росла синяя трава.

Я нарвал немного и поднялся на свой четвёртый этаж.

Дед снимал с ослика оранжевую сумку.

— Час назад видел бабушку, — произнес он и достал штрудл. — Ещё горячий…

Бабушка моя, Неся Печальная, умерла лет пятьдесят назад.

— Как она себя чувствует? — поинтересовался я.

— Неплохо, — ответил дед, — ничего не болит. Вот уже лет пятьдесят…

Бабушку, как и деда, я никогда не видел — только знал, что она пекла самый вкусный штрудл в местечке.

И действительно, такого пирога я никогда не ел. Но где она его пекла?

— Накапай, — попросил дед и подвинул рюмку.

Я налил.

— Лехаим, — сказал дед, опрокинул водку и с интересом уставился на телефон.

— Вос ис дос? — спросил он.

— Телефон, — ответил я.

— Вос ис дос «телефон»?

— Это хитрая штука — по нему ты можешь поговорить с кем угодно.

— Вей из мир, — вскричал дед, — тогда побалакай с бабушкой. Поблагодари за пирог.

На ослике он подъехал к телефону.

— Неся, — начал он, — ты слышишь, Неся…

Я пошел в ванную и прямо в одежде залез под холодный душ.

Когда я вернулся, дед еще разговаривал с Несей.

— Пирог понравился, не волнуйся, я скоро буду…

Бледное небо светлело. По улице прогромыхал первый трамвай. Ослик вздрогнул.

— Дед, — вдруг спросил я, — скажи мне, дед, почему ты тогда не вернулся?

Дед хитро улыбнулся, цокнул языком и выехал на ослике через восточную стену в белую ночь…

По утрам в начале века дед пел.

— Человек — как птица, — говорил он, — прежде, чем найти себе пропитание, он должен пропеть.

Дед вставал рано и заливался. Всю оставшуюся жизнь Несе Печальной по утрам не хватало его пения.

Попев, дед приступал к работе.

Никто и никогда не видел его грустным.

— Чтобы долго жить — надо чаще умирать со смеху, — говаривал он.

Ничто не портило ему настроения.

— Мошко, — говорила Неся Печальная, — сегодня опять на обед ничего нет.

— Не расстраивайся, — успокаивал он, — зато какой у меня аппетит.

Однажды Неся проснулась от смеха Мошко.

— Что такое? — спросила она.

— Мне приснилось, что я разбогател, — ответил он.

Периодически их хату грабили.

— Не вздыхай, Неся, — улыбался дед, — в конце концов воры украдут наши цорес…

Глаза его всегда улыбались, и рот улыбался, даже уши, казалось, улыбались.

— Идн, — говорил он, — жизнь наша — короткий анекдот. Пусть он хотя бы будет смешной…

В те годы по Украине гуляла такая майса:

Король пообещал заморскому принцу свою дочь.

— Принеси мне только рубаху веселого человека.

Долго принц бродил по разным землям. И нигде не было весёлых. Наконец он наткнулся на одного еврея.

— Ты весёлый?

— Я весельчак, сеньор.

— Давай мне твою рубаху!

— Если б она у меня была…

Мне кажется — эта майса про моего деда, Мошко Весёлого.

Дед ушел в Иерусалим задолго до моего рождения.

Как-то, в начале века, где-то посреди ночи он проснулся, сел на кровати и начал натягивать продранные брюки.

— Если бы эта собака не разрушила Храм, — сказал он, — я бы родился в Иерусалиме, а не в Мястковке.

— Ты куда, Мошко? — спросила Неся.

— Спи, спи, я скоро буду — схожу ненадолго к Стене Плача. Одна нога здесь — другая там…

— Чего вдруг? — Неся поднялась с кровати.

— Мне надо кое-что спросить у Бога.

— Иерусалим — это не Мястковка! Куда ты пойдешь в рваных штанах?

— Это первое, что я попрошу. И дело не в штанах…

— И как ты его найдешь, Иерусалим?

— А хиц ин паровоз! Куда ведут еврея его ноги, в Африку? И куда ведёт его сердце? Надо идти на запад — сначала будут Жабокрычи, потом Турция, потом Иерусалим. Слава Богу, я путешествую не в первый раз.

Дед был прав — до паломничества на Святую землю он путешествовал дважды: в Одессу на лошади и в Жабокрычи на телеге, запряжённой волом. Эти путешествия ничем не отличались, если не считать, что первый раз разбойники отобрали лошадь, а второй раз — телегу с волом.

— И не беспокойся, я иду пешком — сейчас у меня нечего отнимать.

— Мошко, — сказала Неся, — мы с тобой никогда не расставались, скажи мне, когда ты вернёшься?

— Скоро, — успокоил дед, — до Жабокричей максимум ночь ходу, от Жабокрычей до Турции — максимум три, а из Турции в хорошую погоду уже виден Иерусалим. Через месяц я буду дома. Ты видела мои ноги, — он вытянул их, — это же ходули!

Дед взял бумажку и послюнявил карандаш:

— Эту записочку я положу между камнями Стены Плача. Когда Господь создал евреев, нас было мало, может быть меньше, чем в Мястковке. И тогда он мог помочь каждому. А теперь мы всюду — на Украине, Мадагаскаре, говорят, даже в английском парламенте. Он не может разорваться. Он с трудом справляется с просьбами, оставленными в Стене. Их тоже немало… Прежде всего я попрошу, чтобы ты жила сто двадцать лет, Неся.

— Зачем мне сто двадцать лет, — печально вздохнула Неся, — попроси себе целые брюки…

Ещё стояла луна, когда дед двинулся в Иерусалим.

У порога хаты его ждали евреи. По их лицам он понял, что они все знают.

— Мошко, — сказал Шимен Кривой, — я пятьдесят два года кривой, мне бы хотелось побыть немного прямым. Ты не мог бы попросить за меня у Бога, Мошко? Ведь так интересно, как живут прямые…

— Мошко, — сказала Хае-Лее, — Ханочка сегодня опять задыхалась. Она задыхается и задыхается, и если ты не попросишь у Бога, она однажды задохнется. Скажи Ему, что ей всего пять лет…

— Спроси у Него, Мошко, — начал Нохем Сердитый, — может ли Он отменить погромы? Скажи ему, что Нохем стар и не в силах держать топор. И что если эти убийцы придут еще раз, он не сможет им раскроить головы. А у него большая семья…

— Попроси для меня селедку, — сказал Борух, — кусок жирной селедки, я давно уже её не пробовал. И если Он её даст — попроси заодно зубы, а то мне нечем будет её кушать…

— И жениха Ривке. Не обязательно красивого. Можно и небогатого, но с хорошим сердцем. А то она всё плачет и плачет, такая красавица и умница. Вот, покажи Ему её фотографию…

Уже жарко грело солнце, а Мошко Весёлый всё сидел на бревне и записывал, и записывал, и не было записочке ни конца ни краю. А потом встал и пошел, и провожало его все местечко, и долго махало вслед.

А уже за рекой его нагнал раввин и передал свой личный список.

— В первую очередь! — предупредил он.

Где-то в Румынии Мошко просмотрел его.

«Семь пудов белой муки, — просил ребе, — бочку мёда, три мешка миндаля…»

Вскоре всему местечку стало ясно, что Мошко Весёлый благополучно добрался до Иерусалима. Даже Шимен Кривой не сомневался, что его просьба попала к адресату, и что Всевышний ее прочитал: Шимен Кривой распрямился и стал в местечке первым красавцем. Он оказался высоким и стройным, Ривка влюбилась в него, и все местечко плясало на их свадьбе и плакало от счастья, когда они стояли под хупой.

Ханочка начала спать спокойно и ровно дышать. Все местечко слушало, как она дышит, и все повторяли: «Ровно, ровно».

И все местечко могло спать спокойно: вдруг прекратились погромы, и Нохем Сердитый мог читать Тору, отложив топор…

У Боруха прорезались новые зубы, и он со дня на день ждал селедки.

— Если бы я знал, что у меня появятся такие зубы, — вздыхал он, — я попросил бы ягнёнка…

И только ребе сомневался. Он получил лишь баночку вишневого повидла и синюю куру.

— Не знаю, добрался ли Мошко до Иерусалима, — говорил он, — не уверен. Я просил совершенно иное…

Лучше всего пошли дела у Неси: в хату беспрестанно приходили хохлы и отдавали деньги, которые должны были деду за муку ещё с прошлого века.

Каждую субботу откуда-то прилетала кура и кудахтала, явно намекая, чтобы ее приготовили к субботнему столу.

Булочник Немировский регулярно привозил горячую халу, и из Одессы ей неожиданно доставили партию целых мужских брюк в широкую клеточку.

Иногда местные клейзмеры играли ей на скрипках, но ничто её не радовало, она оставалась печальной: шел уже третий месяц, а ее любимый все не возвращался.

Евреи, как могли, успокаивали бабушку.

— Неся, почему ты считаешь, что месяц, почему не пять? Возможно, к Стене Плача очередь. Может, он ещё стоит в очереди…

— Как же в очереди, — удивлялась Неся, — когда столько просьб исполнилось? Нет, тут что-то другое…

— Возможно, Мошко открыл нефть, — предположил Шимен, — и не может оставить колодец. Он уйдет, а гановим всё выкачают.

— Зачем нам нефть, — не понимала Неся, — разве в Мястковке есть автомобили?..

— А может, он стал визирем при султане, — говорил Борух, — как наш Йосеф в Египте. Он очень умный, твой Мошко.

— Если бы он был умный, он бы давно вернулся домой, — отвечала Неся. — Я боюсь, как бы его не убили бедуины.

— За что, — удивлялись все, — у него же ничего нет!

— А нефтяной колодец? — спрашивала бабушка и начинала плакать.

— Что ты плачешь? — говорил Шимен, — колодец — это гипотеза, гипотеза!

— Что такое гипотеза?

— Гипотеза — это холоймес, — отвечал он.

Дни шли за днями, солнце и луна освещали дорожку, по которой должен был прийти Мошко Весёлый, а он все не появлялся.

И тут Янкл Безумный выдвинул идею каравана. По его теории, Мошко накупил столько подарков для евреев местечка, что вынужден был нанять караван верблюдов, которые бредут очень медленно, особенно когда пустыня кончается.

— Он гонит караван, — повторял Янкл, — а верблюдов подгонять нельзя, это вам не евреи…

Стали ждать караван. Интересовались, что едят верблюды. Запасались колючкой.

— Верблюды двугорбые? — интересовался раввин.

— Что за вопрос, — отвечал Янкл, — если уж снимать, так двугорбых!

— То есть между горбами можно установить бочку с медом?

Неся ждала и ждала. Караван так и не пришёл. Пришла война…

Неся Печальная молилась целыми днями.

— Господи, — говорила она, — я Неся, жена Мошко Весёлого, который понес Тебе записку в Иерусалим. Ты нам всё дал, Господи, спасибо Тебе. Но если можешь, забери всё, что Ты нам дал и верни мне Мошко. Чёрт с ними, с верблюдами, пусть он их бросит, пусть бросит этого султана и ту самую гипотезу. Верни мне его, пусть хромого, пусть больного, пусть в драных штанах…

Дед так и не вернулся. Бабушка ждала его всю жизнь, до восьмидесяти семи.

Ей предлагали руку и сердце.

— У нас дважды замуж не выходят, — говорила она, — я люблю Мошко Весёлого.

И всё ходила к той дороге, откуда должен был появиться караван.

Никто в нашей семье больше никогда не видел деда.

Никто! Только я. После той седьмой рюмки.

После седьмой рюмки дед начал регулярно посещать меня. Не успевал я ее опрокинуть, как он появлялся из восточной стены.

Второй раз он явился тоже на ослике, но в этот раз дед был фиолетовый, ослик красный, а солома, которую он жевал, — зелёная.

Дед снял фиолетовый картуз и сел напротив.

— Всё пьешь? — спросил он.

— Пью, — подтвердил я.

— Не расстраивайся, я тоже пил. Но я был Весёлый.

— Я тоже был Весёлый, — сознался я.

— Я был весёлым до смерти, — уточнил дед и оглядел мой кабинет, забитый книгами. — Ты всё это прочел?

— Да, — сказал я.

— Зачем, — удивился он, — разве тебе больше нечего делать? Или ты мудрец?

— Не думаю, — ответил я.

— Ты мудрец первого сорта или второго?

— Это что такое? — спросил я.

— Мудрецы, как и идиоты, бывают двух сортов, — разъяснил дед, — первые от рождения, вторые — после прочтения массы книг…

— Я думаю, что я идиот второго сорта, — сказал я, — я стал идиотом, дед, в результате образования: начитался всяких теорий, философий, совсем запутался, разочаровался — и вот пью.

— Тору читал? — спросил дед.

— Дважды прошел всю Тору, — ответил я.

— А она через тебя прошла? — он обнял меня. — Пойди к Стене Плача — Бог поможет…

— Тебе помог? — спросил я.

— Помог.

— Что же ты не вернулся?

— Налей-ка мне водки, — попросил дед.

Одним залпом он опрокинул стакан, цокнул языком, улыбнулся и ускакал.

В те далёкие годы попасть в Иерусалим можно было только с урока математики, во сне.

Даже переписываться с его жителями было запрещено. Даже думать о нём не рекомендовалось.

Папа не знал, как найти деда.

Однажды кто-то ему сказал, что в Затоке, на одесских лиманах, живёт один хасид, цадик и мудрец, который по мезузе, принадлежащей человеку, может все о нем сказать.

— Мезуза говорит, — объяснял цадик, — жаль, что люди не умеют её слушать.

У папы была дедушкина мезуза — всё, что сохранилось от дома его родителей.

Он взял ее и поехал в Затоку.

Хасида звали Мендл. Он был высок, худ, с невероятно длинными пальцами.

Мендл сидел на берегу лимана, в жёваном чёрном костюме и смятой шляпе. К нему стояла небольшая очередь евреев с мезузами.