Читаем Идя сквозь огонь (СИ) онлайн бесплатно

Жарким июльским днем на дороге, ведущей из Кенигсберга в Ливонию, показались двое верховых. Ни одеждой, ни манерой поведения они не выделялись из множества других путников, странствующих по просторам Орденской Пруссии.

Небогатое, но добротно сшитое платье, грубовато сработанная сбруя и мечи в ножнах без украшений придавали им вид мелкопоместных рыцарей, направлявшихся ко двору своего сюзерена.

Но гордая осанка обоих могла служить предметом зависти для большинства окрестных нобилей, в условиях долгого мира утративших былую ловкость и отрастивших пивные животы. Взоры же путников, как и их речи, свидетельствовали об остром и подвижном складе ума.

Волосы одного из молодых людей и бородка, украшавшая его тонкое лицо, отливали медью, другой юноша, белокурый, с холодными светлыми глазами, был гладко выбрит и острижен по Орденской манере.

Появись два таких красавца при дворе какого-нибудь Властителя, к ним наверняка было бы приковано внимание всех местных дам. Но, похоже, отнюдь не любовные мысли занимали разум путников.

— Я рад, что наши Владыки сумели договориться, — произнес один из них, рыжеволосый, — Шведскому Королевству и Ордену давно уже следовало объединить усилия в борьбе с Унией и с Москвой. Жаль только, что сие произошло так поздно…

Как ни горько это сознавать, дорогу нашей дружбе открыла смерть моего отца. Будь он жив, едва ли мы ныне могли бы действовать сообща…

— К чему горевать о прошлом, Ральф? — откликнулся его белокурый спутник. — Нужно смотреть в грядущее. Главное, что вместе наши державы сумеют осуществить то, чего не смогли добиться порознь!

— Нужно лишь следовать единому замыслу, — кивнул, соглашаясь с ним, рыжеволосый нобиль, — тогда мы будем непобедимы. Пока я буду вбивать клин между Польшей и Литвой, вы, Брат Зигфрид, должны позаботиться о том, чтобы Московитам грозила опасность с юга.

Тогда они не посмеют отвести войска от южных границ и не смогут помешать вторжению с севера.

— Я уже позаботился о том, — улыбнулся уголками губ Зигфрид, — в ближайшие месяцы московитам будет не до отдыха. Но для полного успеха дела мне придется съездить на юг и подбросить дров в костры наших союзников!

— Только дров? — усмехнулся Ральф.

— И железа в придачу. За время последних набегов наши друзья израсходовали боевой запас и приуныли…

Моя задача — поднять их дух, а что обрадует татарина больше, чем связка стрел с бронебойными наконечниками?

— И вас не смущает, Зигфрид, что вы используете в борьбе с московитами нехристей? — полюбопытствовал Ральф.

«Враги моих врагов — мои друзья», — вспомнил древнее латинское изречение Зигфрид. — Разве имеет значение, во что верят татары, если они пускают кровь Москве?

Самый опасный недруг истинно христианскому миру — Московская Схизма, и для борьбы с ней хороши все средства. Пусть татары — трижды язычники или магометане, я буду использовать их против Руси!

— Что ж, может, сие и верно! — кивнул ему головой Ральф. — Но постарайтесь не задерживаться на юге. Через месяц ваша помощь мне будет нужна в окрестностях Самбора.

— Для исполнения моей миссии мне хватит и трех недель, — заверил союзника Зигфрид, — вы же поторопитесь с поездкой в Ливонию. Наши друзья уже отыскали человека, который сможет провести к побережью Балтиии шведские корабли.

— Сей человек надежен, ему можно доверять? — поднял на Зигфрида взгляд своих ястребиных глаз швед.

— Ему некуда отступать, как, впрочем, всем нам! — холодно усмехнулся немец. — Владыки Швеции и Ордена дали добро нашим планам и ждут от нас действий!

Сказать по правде, мне самому не верится, что мы наконец вступаем в битву со славянским зверем. Жаль, что Командор Руперт не дожил до сего дня. Он бы порадовался вместе с нами!

— Я слыхивал о Командоре Руперте, — задумчиво проронил, Ральф, — злые языки поговаривали, что он был слаб как мужчина…

— Он был силен как начальник разведки Ордена! — глаза Зигфрида вспыхнули гневом. — А как бойцу ему не было равного!

— Однако это не спасло его от смерти, — печально вздохнул швед, — ему отсек голову в поединке какой-то московит, боярин…

— Бутурлин! — окончил за него, скрипнув зубами, тевтонец. — Я никогда не забуду сие имя! Когда-то я поклялся, что рассчитаюсь с ним за смерть Брата Руперта, и я исполню свою клятву любой ценой!

— Как же вы намерены ему отомстить? — с интересом поднял светлую бровь Ральф. — Убьете в поединке?

— Нет, такой смерти он не заслуживает, — мечтательно прикрыл глаза веками Слуга Ордена, — лишь самая мучительная гибель московита удовлетворит мою жажду мщения!

Я встречусь с ним, рано или поздно. И, как подсказывает мне чутье, ждать мне осталось недолго…

Пусть же Бутурлин радуется своим последним дням. Ибо, когда мы сойдемся лицом к лицу, я распахну пред ним врата Ада!

Привстав на стременах, Дмитрий Бутурлин окинул взором окрестности. Сухая ковыльная степь, раскинувшаяся на многие версты вокруг, дышала зноем и отчуждением.

Казалось, человеческое существо было лишним в этом мире выгоревшей травы и растрескавшейся глины, полосы коей напоминали о том, что весной здесь журчали ручьи.

Жаркое солнце иссушило источники воды, и вместе с ней из степи ушла жизнь. Лишь не нуждающиеся во влаге насекомые торжествовали победу над сушью, наполняя заросли ковыля однообразным стрекотанием.

Дмитрий не в первый раз взбирался на холмы в надежде увидеть с них подобие человеческого жилья или стана. Но все было тщетно. На необъятной равнине он был единственным мыслящим существом, посмевшим бросить вызов Великой Степи…

…По весне, когда зажили раны боярина, Великий Князь Иван дал ему новую службу. С недавних пор южные пределы Московского Княжества стал тревожить набегами хан Валибей, снискавший славу дерзкого и безжалостного воителя.

Сам из рода Чингизидов, он не подчинялся ни Казанскому, ни Астраханскому Ханству и действовал без их поддержки, на свой страх и риск. Но покровители у него все же имелись.

Некая тайная сила проявляла заботу о том, чтобы набежчики Валибея не нуждались в боеприпасах. И этой силой не могли быть ни турки, ни татары.

Самым страшным оружием, от которого врагов не спасали щиты и доспехи, людям Валибея служили бронебойные стрелы. Выпущенные из тюркского лука, они пробивали с расстояния в сто шагов пластинчатый панцирь, не говоря уже о кольчуге.

Ковали эти стрелы не степные мастера. Хотя безвестный кузнец придал их наконечникам азиатские черты, сам металл, светлый и необычайно твердый, имел явно германское происхождение.

Дмитрию не раз приходилось иметь дело со смертоносными изделиями немецких оружейников, и он мог безошибочно отличить работу кенигсбергской кузницы от прочих поделок.

Едва в руки боярину попала одна из трофейных стрел степняков, он понял, что судьба уготовила ему встречу со старым, испытанным врагом.

Издыхающий Тевтонский Орден уже не мог сам наносить удары Руси, но всеми силами старался натравить на нее соседей. И, похоже, Братству Девы Марии было все равно, кому из врагов Московии посылать помощь.

Ненависть Ордена к московитам была так велика, что он готов был снабжать оружием даже силы, пребывавшие с католическим миром в состоянии войны.

Сия новость всерьез озадачила Бутурлина. По велению Князя, чтобы проекратить набеги, он должен был выследить посланника Ордена, привозящего зброю татарам, и положить конец его поставкам.

Задача была, не из легких. Для ее осуществления Дмитрию пришлось собрать отряд воинов, владеющих навыками кочевой жизни, и с ним отправиться на поиски тайных тевтонских троп.

Но три месяца, проведенные в степи, не принесли боярину успеха. Бутурлин дважды настигал злокозненного немца, но тому оба раза удавалось избежать расплаты. Татары дорожили своим поставщиком оружия и старательно оберегали его.

В первой же стычке с воинством Валибея, сопровождавшим тевтонский обоз, полегла треть московского отряда, во второй раз степняки сами заманили московитов в западню, выслав им навстречу ложный караван.

Увидев почти незащищенный обоз, идущий по равнине, Дмитрий сразу же учуял подвох, но, поскольку нигде поблизости не было места, где татары могли устроить засаду, решился напасть на врага.

Перебив обозную охрану, люди Бутурлина захватили караван без потерь, однако не нашли в нем оружия. Вместо стрел и мечей татары везли куда-то запасы питьевой воды и провизии.

Измотанные жаждой и голодом, московиты восприняли это как дар судьбы и радостно набросились на добычу. Напрасно Дмитрий увещевал своих дворян не есть и не пить ничего из татарского провианта.

Ратники не решались прекословить ему, глядя в глаза, но стоило боярину отвернуться, в сей же миг припадали к трофейному меху с водой или забрасывали в рот пригоршню найденного в обозе изюма.

Беда не заставила себя долго ждать. К вечеру отряд Бутурлина прекратил свое существование. Те из его людей, что еще не были мертвы, корчились на земле от невыносимой боли.

Предчувствие не обмануло боярина. И вода, и пища в караване были отравлены врагом. Так Дмитрий вновь остался один на один с безжалостной степью.

Здравый смысл твердил, что нужно повернуть назад, но совесть не позволяла боярину предстать пред Государем, не исполнив его наказа. Он не сумел обезвредить врага, потерял доверившихся ему людей…

…Дмитрию осталось лишь с честью умереть. Уже третьи сутки он в одиночестве ехал на восток, туда, где в туманных далях скрылось воинство Валибея. В сознании Бутурлина родился замысел, казавшийся ему самому безумным. Но именно это безумие дарило боярину надежду на встречу с тевтонским врагом.

Для осуществления сей задумки Дмитрий должен был угодить в плен к степнякам. Он знал, тевтонец не откажет себе в удовольствии лично расправиться с убийцей фон Велля, и когда он приблизится к пленнику, Бутурлин отплатит недругу за все его грехи.

Он еще не знал, как осуществить задуманное, но верил, что Господь не оставит его без подмоги. И лишь одна мысль терзала душу боярина, наполняя сердце неизъяснимой болью, — мысль об Эвелине…

…Тогда, в январе, они виделись в последний раз. К вечеру у Дмитрия открылась рана, нанесенная немецким мечом, и он вновь слег. А поутру Польский Король отправился в Краков и увез с собой княжну, не дав ей даже проститься с любимым.

Встреча на замковой стене, так много обещавшая им обоим, закончилась ничем. До степного похода Бутурлин еще верил в то, что им с Эвой удастся встретиться вновь, но события последних дней убили эту надежду…

…Сухим языком боярин провел по растрескавшимся губам. Его мучила жажда, но воды в походной фляге оставалось совсем мало, и Дмитрий решил приберечь ее до того часа, когда терпеть зной станет невмоготу.

Безжалостное солнце выжигало лучами степь, над горизонтом стояло зыбкое марево. Сердце Бутурлина екнуло в груди, когда в колеблющихся потоках раскаленного воздуха возникли три призрачных конных силуэта.

Вначале Дмитрию почудилось, что ему явились духи степи, но спустя мгновение он понял, что не грезит. Всадники, скачущие навстречу московиту, были сотканы из плоти и крови.

Вскоре они приблизились настолько, что боярин смог их как следует, рассмотреть. Оружие и сбруя верховых едва ли отличались от тех, коими пользовались все населяющие степь народы.

Плосковерхие шлемы-мисюры, круглые татарские щиты за спинами, и кривые сабли на поясах могли принадлежать любому из тюркских племен. Вполне по-татарски выглядели и короткие вычурно изогнутые луки, которые конники извлекли из саадаков, едва приметив Бутурлина.

Но пускать в боярина стрелы они не спешили. Одинокий всадник не внушал жителям степей, опасений, и они решили подойти к нему поближе.

В облике степняков было нечто, подсказывающее Дмитрию, что это не татары. И крымчаки-ногайцы, и их волжские собратья носили бороды, у этих же молодцов лица украшали лишь длинные вислые усы, спускавшиеся ниже подбородка. Они напоминали Бутурлину, о человеке, коего он за прошедшие полгода разлуки не раз вспоминал с теплотой.

И он не обманулся, в догадках. Осадив коней в десятке шагов от боярина, всадники остановились, пристально разглядывая его из-под своих нехитрых шлемов.

— Кто будешь?! — сурово обратился к Бутурлину средний всадник на речи, выдававшей в нем приднепровского казака. — Отвечай немедля!

— Сами кто будете? — вопросил их в ответ Дмитрий. — Не иначе как Вольные Люди?

Жители степи переглянулись между собой. Похоже, они не ждали встретить здесь человека, ведавшего, как именуют себя жители казачьей Украины.

— Мы-то Вольные Люди, — усмехнулся, помолчав, другой казак, — а ты что за, птица? Судя по говору, московит…

— Стольник Великого Московского Князя, боярин Бутурлин, — отчеканил Дмитрий. — Устроит такой ответ?

— Устроит, — погладил усы третий казак, к седлу коего была привешена огромная секира. — И что делает в сих краях посланник Москвы?

— Ищу двоих людей. Врага и друга. Друга, чтобы обнять, врага — чтобы покарать, за его злодеяния.

— Вот как! — крякнул с напускной веселостью казак, вступивший в разговор первым. — Ну, положим, врагов в степи отыскать не трудно, а вот друга…

— И кто, твой приятель, боярин? — усмехнулся здоровяк с секирой. — Быть может, мы его знаем?

— Может, и знаете, — в тон ему ответил Дмитрий, — слыхивали о Петре по прозвищу Газда?

— Ты знаком с Газдой? — подался вперед второй из казаков. — Хотелось бы знать, откуда…

— Долго рассказывать, — мотнул головой Бутурлин, — но уверен, что он тоже будет рад меня видеть.

— А ты, верно, ищешь его, чтобы обнять? — усомнился в словах Дмитрия первый казак. — В коем это веке московские бояре водили дружбу с Вольными Людьми?

— Сие легко проверить, — подмигнул ему здоровяк, с секирой, — боярин говорит, что знается с Газдой? Что ж, поглядим, знает ли Газда его!

С юных лет супруга Польского Государя Яна Альбрехта, Ядвига, заслуженно слыла красавицей. Природа наделила ее гордым взором и статью, достойными Королевы, безупречными чертами лица и молочной белизной кожи, еще более дивной оттого, что глаза и волосы Владычицы были темными.

С возрастом, красота Ядвиги стала блекнуть, но ни увядание молодости, ни груз державных забот не нарушили ее царственной осанки и не погасили во взгляде огня, заставлявшего, как и прежде, трепетать сердца заезжих менестрелей.

Не только внешность Королевы привлекала к ней внимание окружающих. Ядвига была от природы любознательна и легко постигала науки, коим в те времена обучали девушек из знатных семей.

В державных делах она разбиралась не хуже своего супруга, а клубки придворных интриг распутывала с искусством, которому завидовал сам глава Королевской Канцелярии, Князь Сапега.

Посему, отправляясь в поход против турок, Ян Альбрехт был уверен, что оставляет Королевство в надежных руках. Знал он, что жена не подведет его и в другом важном деле, порученном ей Польским Властелином перед отъездом на юг.

С января сего года в Краковском замке проживала дочь Князя Жигмонта Корибута, павшего в схватке с врагами, юная Эвелина. По истечении траурного срока Король рассчитывал выдать девушку замуж за одного из своих родственников.