Читаем Язык ада. онлайн бесплатно

У меня на письменном столе стоит керамический маяк. Он служит мне в качестве пресс-папье, но прежде всего он будит во мне грустные воспоминания. Снизу на подставочке идет надпись: «На память о Порто-Сфинксе». Керамическая поверхность — вся в трещинах, потому что вчера, когда я хотел придавить рукопись одного перевода, маяк упал со стола. Я терпеливо склеил осколки; но тот, кто пытается склеить разбитый кувшин, знает, что, как бы тщательно ты ни собрал осколки, все равно некоторые фрагменты будут утрачены навсегда.

Я ездил в Порто-Сфинкс пять лет назад, по приглашению организаторов конгресса переводчиков. Когда я достал из почтового ящика конверт с приглашением от университета, сперва я подумал, что речь идет об уже прошедшем событии. В течение долгих лет мы продолжаем получать информацию из ассоциаций и клубов, к которым больше не принадлежим; предложения подписаться на давно закрывшиеся журналы; поздравления ветеринаров, предназначенные коту, который умер еще в прошлом веке. Многое в жизни меняется, но количество опоздавшей корреспонденции все растет; нас находят в старых адресных книгах, которые не учитывают изменения наших интересов, жилищ и привычек.

Однако это письмо не относилось к разряду запоздавшей корреспонденции: мне писал Хулио Кун и приглашал меня на конгресс. Кун был начальником кафедры лингвистики факультета. Мы вместе учились, но я окончил университет чуть раньше — и познакомились мы только потом. Я знал, что Кун занимался финансированием частных предприятий в интересах своей кафедры — в обмен на некоторые услуги технического характера. В письме он объяснял, что ему пришла мысль собрать на пять дней в Порто-Сфинксе группу людей с самыми широкими интересами, не превращая эту встречу в собрание лингвистов или профессиональных переводчиков. Меня он выбрал как переводчика технических текстов.

Я уже достаточно долго не встречался ни с кем из моих коллег. Мы были разбросаны по стране, и никто из нас никоим образом не рассматривал переводческую работу как свое окончательное призвание и занятие, переводы считались, скорее, промежуточным шагом к какой-то другой работе. Одни хотели стать писателями, но занимались пока переводами; другие преподавали в университете, а в свободное время переводили. Как-то даже не особо об этом задумываясь, я тоже шел по этому пути.

Моя работа не способствовала укреплению связей с моими коллегами, потому что я посещал издательства исключительно с целью сдать или получить рукопись. Я встречался с секретаршами, редакторами серий и никогда — с другими переводчиками. Окольными путями мы получали новости друг о друге, в большинстве случаев — с месячными опозданиями. Четыре года назад два переводчика, которые работали вместе над одной энциклопедией, попытались объединить нас в некую коллегию или корпоративную организацию, но собрали лишь горстку любопытных. Когда эта немногочисленная группа начала работать, они отвели всего один вечер на слишком обширную программу дискуссий, и в итоге все переругались и предпочли вновь расстаться.

В своем письме Хулио Кун упоминал и других приглашенных. Кое-кого я знал лично, но большинство — только по имени. Были и иностранцы. В последней строчке значилась Анна Деспина. Кун пока не подтверждал ее участие, но уже решил сообщить о моем.

Вещи, на которых написано «На память о…», на самом деле почти никогда не пробуждают воспоминаний; но этот маяк у меня на столе, напротив, по-прежнему продолжает посылать мне сигналы.

Моя жена Елена отнеслась к сообщению о поездке со скрытой радостью. На несколько дней она уже видела себя свободной от моей головной боли, моих осложнений, моих ночных блужданий по дому. Мигрень, от которой я страдал с пятнадцати лет, осложнилась в течение последних месяцев. Исследования у врачей ничего не давали, мне выписывали лекарства, которые медленно побивали желудок, но не головную боль. Эту мигрень врачи последовательно связывали то с позвоночником, то с генетическими факторами, с проблемами у меня в жизни, питанием, работой, стрессом, городом, миром. Я предпочел вернуться к аспирину.

Елена моложе меня на шесть лет, но ей так хочется стереть эту разницу, что она принимает властный вид и постоянно дает мне советы, готовность следовать которым я, в свою очередь, успешно симулирую. Елене просто необходимо давать мне советы, и хотя она знает, что я никогда их не выполняю, ей достаточно того, что мы время от времени ведем диалоги, в ходе которых она демонстрирует свой «зрелый» возраст, здравый смысл и стремление к порядку — качества, в которые, впрочем, она и сама слабо верит.

— Не запирайся в гостинице. Не беспокойся о конференции, — сказала Елена, одновременно проводя ревизию моего багажа. Добавила белую в голубую полоску рубашку и пару замшевых туфель. Достала фотокопию перевода, который я должен был отредактировать. — Не бери с собой никакой работы.

Я всегда сам собирал чемодан или дорожную сумку, но, обвиняя меня в забывчивости, она всегда проверяла меня и энергично заканчивала сборы. Увидев уже закрытый чемодан, Елена приняла озабоченный вид.

— Мы так давно никуда не ездили, — сказала она.

Это было вранье. За последние полгода мы совершили три поездки. Я не противоречил, истина была очевидна — как мне, так и ей. Она хотела сказать другое, а именно, что она в этот раз не поедет со мной, что другие поездки — не в счет, потому что эта поездка — новая, и ни одно путешествие в прошлом не может даже сравниться с тем, которому еще предстоит совершиться.

— И получается, день рождения ты отметишь без меня, — сказала она.

Об этом я совершенно забыл.

— Всего-то четыре дня. Когда вернусь, пригласим друзей, и ты сделаешь торт со свечками.

— Ты знаешь других приглашенных? — спросила она.

Я рассказал ей о Хулио Куне — организаторе встречи. Я вспомнил те бесконечные разговоры, которые мы вели в кафе неподалеку от университета. Может быть, я вспомнил и кое-что лишнее, но, к счастью, она не слышала ничего из того, о чем я говорил — как если бы я молчал, общаясь с тоскливыми собеседниками. Я рассказал еще и о Науме, с которым я работал в одном издательстве, когда нам было по двадцать лет. Елена, которая никогда не читала романов, а только эссе, хорошо знала Наума и мгновенно заинтересовалась, узнав, что он тоже приедет. Я почувствовал укол зависти и ревности; я уже очень давно не вспоминал о Науме, и меня потрясло, что мое к нему отношение до сих пор не изменилось — как если бы кто-то, шагая по улице, вдруг увидел товарища по колледжу и захотел бы ударить его за обиду, нанесенную тридцать лет назад.

Наума звали Сильвио Наум, он подписывал свои книги «С. Наум», но я всегда называл его «всего лишь Наум».

— Ты знаешь кого-нибудь из приглашенных женщин? — спросила Елена.

Я посмотрел в список, отметив пару имен. Я объяснил ей, что знаю о них понаслышке, сделав упор на почтенном возрасте этих дам.

Перед тем как лечь спать, я приготовил деньги, документы, билеты, потому что я не привык вставать рано, а по утрам я — как зомби. Мы посмотрели по телевизору какой-то отрывок фильма — включили где-то на середине, но мы уже видели этот фильм и поэтому быстро отправились в кровать. Ни она, ни я не смогли уснуть сразу, и каждый слышал, как ворочается другой в молчаливой пляске бессонницы. Я положил руку ей на спину, и думаю, что, успокоившись, она быстро уснула; я — нет.

До столицы провинции я летел на самолете. Путешествие длилось немногим более двух часов. Я прочитал газету, разгадал кроссворд и попытался привести в порядок мои заметки для выступления — доклада о работах Каблица.[1]

Когда мы приземлились, сильный ветер гулял по посадочной полосе. В самолете нам предложили сандвич и кофе, но мне все равно очень хотелось есть.

В холле аэропорта несколько человек встречали пассажиров нашего рейса. Мужчина в желтой куртке держал плакат с надписью: «Конгресс переводчиков», и мы — семеро пассажиров — окружили его.

Прежде чем мы успели обменяться приветствиями, мужчина в желтой куртке отвел нас к серому микроавтобусу с ветровым стеклом, защищенным металлической решеткой. Как только мы все расселись, он зачитал список с нашими именами, вычеркивая фамилии по мере того, как мы называли себя.

— Наум? — спросил он в конце, но никто не ответил.

Рядом со мной сидела худая и элегантная итальянка лет пятидесяти. Она достала из сумочки зеркало, чтобы убедиться, выдержала ли ее прическа борьбу с южным ветром. Правой рукой она поправила волосы и, решив, что состояние ее прически уже позволяет представиться, протянула мне руку.

— Я — Рина Агри! — сказала она, положив начало волне приветствий; мы обменялись рукопожатиями, представились друг другу, однако никто никого не вспомнил.

Когда представления завершились и общий разговор разделился на части, Рина Агри спросила, что я перевожу. Я рассказал ей о русских невропатологах из общества Каблица, работам которых я посвятил последние три года.

Как это бывает всегда, когда двое разноязычных людей, работающих в одной области, пытаются подобрать слова, чтобы понять друг друга и завязать разговор, мы занялись поисками общих знакомых среди других участников конгресса; мне понравилось, что она назвала Анну; теперь итальянка стала мне чуточку ближе. Она хорошо знала и Наума тоже.

— В последние годы мне приходилось вплотную работать с американскими бестселлерами, но я стараюсь не растерять интерес и к другим вопросам, — сказала она. — Я до сих пор переписываюсь с несколькими людьми, с которыми мы работали над «Историей перевода на Западе». Так я познакомилась с Анной и Наумом.

Я не видел их обоих уже, наверное, лет десять. В течение всей моей жизни я дружил исключительно с теми людьми, которые по различным причинам уезжали жить за границу: с теми же, кто оставался здесь, я не имел ничего общего, как, впрочем, и с теми, кто уехал. Я везде ощущал себя иностранцем.

Другие пассажиры обсуждали пейзаж за окном, точнее, полное отсутствие оного. По обеим сторонам дороги не было ничего — ни единого строения на восемьдесят километров. Только безбрежный простор низкой колючей растительности.

Беседа затихла к середине пути, но вновь оживилась, когда дорога пошла по берегу. Шофер вел машину молча, а когда ему задавали какой-нибудь вопрос, отвечал кратко и односложно.

— Вы раньше бывали в Порто-Сфинксе? — спросила меня Рима.

— Ни разу, — ответил я. — Даже не знал о его существовании.

Она достала из сумочки карту и не без труда развернула ее. Карты — это абстрактные версии местности; но в том путешествии все происходило с точностью до наоборот, и местность была абстрактной версией карты. Рина показала мне точку на берегу моря. Я поискал, но не нашел названия деревни.

Зеленая табличка у дороги сообщила, что мы въехали в Порто-Сфинкс. Сначала мы проехали мимо кладбища с железными решетками, окруженного серыми стенами, а потом — мимо маяка, имевшего заброшенный вид. Его окружала проволочная изгородь, одно из звеньев которой свалилось и открывало проход на внутреннюю территорию.

Ветер встряхивал микроавтобус. Тяжелое и серое море оставило на пляже полосу мертвых водорослей, которая в некоторых местах производила впечатление широкой прогнившей стены.

Из глубины салона раздался голос француза, который спрашивал об обещанных пальмах, солнце и пляжах с белым песком.

Микроавтобус остановился рядом с гостиницей. В отдалении, километрах в полутора, виднелись первые дома, растянувшиеся вдоль залива.

Отель полностью не соответствовал общему виду Порто-Сфинкса. Он строился как центр крупного туристического комплекса, который пока если и был, то в проекте. Отель состоял из двух корпусов, расположенных под углом к берегу. Первая половина была закончена и уже начала потихонечку приходить в упадок, во втором корпусе не было ни дверей, ни окон, ни законченной кладки. Огромный шит сообщал о продолжении работ, но не было видно ни машин, ни рабочих, ни строительных материалов. Над входом я прочел надпись, выполненную серебряными буквами: «Международный отель „Маяк“», — над дверью висели потрепанные и потерявшие цвет флажки.

Мы вышли из микроавтобуса и размяли ноги.

Я потянулся и повернулся к морю, приветствуя природу, однако холодный воздух вызвал у меня приступ кашля.

— В какой половине гостиницы мы разместимся? — спросила итальянка.

Позже, шагая со своим небольшим чемоданчиком по коридору, я убедился, что переход в другое крыло здания был закрыт — двери заперты на ключ, к стенам прибиты щиты с объявлениями, запрещавшими проникновение в недостроенную часть гостиницы, где только холодные номера и гнезда чаек.

Хулио Кун встретил нас в холле отеля. Мужчина почти двухметрового роста, он был одет как скалолаз. Он беспокойно вышагивал по салону в своих высоких ботинках, но при появлении нашей честной компании все его беспокойство вмиг улетучилось. Он обнял меня, и мы обменялись обычными в таких случаях словами: мы, мол, стоим друг друга, и могли бы встречаться чаще. Он назвал имена нескольких общих знакомых, в надежде, что я что-нибудь слышал о них за последнее время, и не осмеливаясь признаться, что сам ничего не знает о людях, о которых мы говорили. Кун был прирожденным организатором; не являясь блестящим специалистом, он тем не менее был способен развеять любые нелестные и туманные слухи, окружавшие его имя. Первое правило организатора — помнить обо всех, и Кун не позволил себе пропустить ни одного лица, ни одного имени.

Он протянул мне брошюрку с информацией о конгрессе, на обложке которой небрежными мазками был изображен маяк Порто-Сфинкса.

Ветер стучал неплотно прикрытыми форточками. Кун удовлетворенно осмотрел отель.