Читаем Ящик Пандоры онлайн бесплатно
Долгие годы он ждал резкого стука в дверь.
Потом, когда Зюзюк сменил вовсе неплохой домишко в Павловской Слободе на трехкомнатную квартиру в большом портовом городе, ему показалось, что здесь легче затеряться в бетонных громадах жилых новостроек. Тогда он и завел модный музыкальный звонок в прихожей, в которой мимо вешалки-шкафа рядами шли полки с книгами, их собирала дочь-библиотекарь. Только и в этом современном убежище, так не похожем на прежние его берлоги, Иван Егорович все равно не обрел покой. С неослабевающим напряжением, забываясь лишь на мгновенье наяву да проваливаясь в тяжелое забытье ночью, изо дня в день и в праздники, и в будни ждал Зюзюк резкого стука в дверь.
Постепенно Иван Егорович сжился с вечным страхом, привык к нему, как привыкает калека к увечью, не забывая о нем, но и не позволяя чувствам проникать за установившиеся годами пределы. Разумеется, Зюзюк всегда помнил о подстерегающей его опасности. Этот стук стал символом всего, что несло ему смертельную беду.
Настороженность и собранность всегда отличали натуру Ивана Егоровича. Никогда не позволял он себе распускаться, даже в те редкие случаи, когда напивался, что называется в стельку. Пил он в полном одиночестве, запершись в большой комнате квартиры, которую называл «студией»: в молодости Иван Егорович учился в художественной школе.
Выпивал он и с друзьями, точнее сказать, с товарищами по работе, которую не оставлял, хотя вот уже два года как вышел на пенсию. Но в компании употреблял весьма умеренно, скорее по осуждаемой теперь традиции, которая требовала «раздавить пузырек» и в канун праздника, и в день получки, и при оформлении нового заказа.
Трудился Иван Егорович в мастерских Худфонда: исполнял в материале замыслы художников-монументалистов, реализовывал то доброе, что заложили в него родители, его отец — приличный портретист, и мать — актриса местного театра. Правда, художником Иван Егорович не стал, разные обстоятельства помешали, но делу этому учился, и монументалисты старались заполучить Ивана Егоровича к себе на подряд.
О других же его способностях — попадать из парабеллума с пятидесяти шагов человеку в глаз или аккуратно, ловко выламывать золотые зубы из челюсти жертвы — не подозревал никто…
День сегодня был воскресным.
Людмила Ивановна, миловидная, но — увы! — одинокая женщина, тридцати лет, сидела перед цветным телевизором японской фирмы «Сони» в светелке, так называл ее комнату отец, который любовь к дочери маскировал небрежно-ироническим отношением. На экране шла передача «В мире животных», одна из любимых передач Людмилы Ивановны, которая самозабвенно обожала братьев наших меньших. Она бы и в доме их развела, но боялась рассердить отца, который никогда не позволял ни ей, ни покойной маме завести хотя бы котенка… Ивану Егоровичу всегда казалось, что лишнее живое существо в его доме — лишние глаза и уши. Он подсмеивался над собой, считал такие сомнения маниакально-депрессивным бредом, но порою всерьез размышлял: а почему бы органам государственной безопасности не привлечь домашних животных к наблюдению за подобными ему? Или, скажем, не наделать роботов-собак и роботов-кошек…
Вчера Иван Егорович ездил за город. Он добрался на трамвае до Шестнадцатой линии, отсюда начинались поля пригородного совхоза, и на обочине нарвал букет ярко-голубых васильков. Вернулся усталым, за кисти браться не хотелось. Иван Егорович налил в вазу воды, поставил в нее цветы и отложил работу на воскресенье.
За утро он успел сделать предварительный рисунок на холсте углем, потом записал фон и вышитое крестиком белое полотенце, брошенное на край стола, оно должно было уравновешивать в композиции вазу с васильками. Затем Иван Егорович обозначил щедрыми мазками вазу и, чтобы сменить напряжение в пальцах, отложил крупную кисть, тщательно выбрал тоненькую, долго смешивал краски, чтобы найти васильковый колер, наконец, взял краску кистью и, точно прицелившись, коснулся ею холста.
И тут в прихожей возник мелодичный звонок.
На экране телевизора разворачивалась привольная жизнь обезьян-бабуинов. Младшие братья скакали по веткам, лакомились бананами, устраивали налеты на поля аборигенов, ссорились друг с другом, нянчили детенышей и, наивно полагая, что их никто не видит, занимались любовью.
«Почему я не обезьяна? — с грустной усмешкой подумала Людмила Ивановна. — Авось бы и меня сосватал какой-нибудь шимпанзе…»
Людмила Ивановна работала в областной библиотеке, в коллективе которой не было ни одного мужчины. Возраста она достигла критического, предложений никто не делал, а вот завести внебрачного ребенка, как сделали две ее подруги, Людмила Ивановна не решалась…
Услышав звонок, Людмила Ивановна досадливо поморщилась: это пожаловал, наверно, сосед снизу, сантехник дядя Ваня, который обожал разговоры об искусстве. Дядя Ваня был частым гостем отца. Как ни странно, Иван Егорович привечал его, хотя и не отличался особым гостеприимством.
Она поднялась и пошла открывать дверь.
Иван Егорович почти не обратил внимания на звонок. Он едва задел его сознание: к дочери подружки-стрекотухи, библиотечные крысы пожаловали… Иван Егорович вновь взял кистью краску.
Но второй мазок сделать Зюзюк не успел.
Дверь в его комнату приоткрылась, Людмила Ивановна просунула голову и сказала:
— Извини, папа, но это к тебе.
Потом ее голос прозвучал уже в прихожей:
— Да вы проходите, проходите! Папа сейчас выйдет.
По тону, которым были произнесены эти слова, Иван Егорович понял, что говорит дочь с незнакомыми ей людьми, и тогда внутри у него дрогнуло.
«Вот оно! — подумал Иван Егорович. — Так все и происходит… За мной пришли».
— Папа, — снова позвала Людмила Ивановна, и Иван Егорович почувствовал вдруг, что у него пропал голос, он даже отозваться не может.
Молча прошел Зюзюк в прихожую и увидел там высокого молодого мужчину в сером костюме и украинской рубашке с вышитым воротником. Позади него, у самой входной двери, стояли с бесстрастными лицами двое парней помоложе.
— Иван Егорович? — спросил пришелец, и хозяин уловил, как в глазах незнакомца возникло нечто среднее между любопытством — эдакого монстра сподобился увидеть — и презрительным сожалением. — Гражданин Зюзюк?
Иван Егорович кивнул, потом почувствовал, что обрел голос и спокойно ответил:
— Он самый.
Глаза его на мгновение зажглись, и Зюзюк увидел, как этот волчий огонь заставил напрячься стоящего перед ним человека, который пришел звать Ивана Егоровича к ответу за дела, свершенные в те времена, когда этого парня и на свете еще не было, но огонь тут же погас, выхода у гражданина Зюзюка не было никакого, и крупные капли пота проступили на его лбу.
— Майор Ткаченко из Комитета государственной безопасности, — сказал высокий парень, и Иван Егорович услыхал, как тихонько ойкнула за его спиной дочка. — Вы арестованы, гражданин Зюзюк. Вот ордер, подписанный прокурором. Сейчас мы произведем у вас обыск. Щепкин, пригласите понятых.
Майор Ткаченко любил солнце. И хотя на двух окнах его кабинета висели плотные шторы, Владимир никогда не пользовался ими, вызывая недоумение сослуживцев, которые в жаркие летние дни, столь частые в их южном городе, отсиживались в затемненных комнатах, уповая на прохладный полумрак, потому как кондиционеры стояли пока лишь в кабинетах начальников отделов и более высокого руководства управления.
Владимира Ткаченко недавно назначили начальником отделения, он получил в подчинение группу сотрудников, с которыми еще вчера был на равных, и отдельный кабинет без кондиционера, в котором всегда теперь было светло и жарко.
И это утро тоже было солнечным. Они сидели вдвоем в комнате: «Ткаченко за письменным столом, Зюзюк — на стуле, поставленном посередине.
Майор с неподдельным интересом рассматривал подследственного, а Иван Егорович делал вид, что он вообще попал сюда по недоразумению, случайно.
Глядели они вот так друг на друга уже минут тридцать.
Зазвонил телефон. Ткаченко помедлил, дождался второго звонка и поднял трубку.
— Молчит, — ответил он невидимому собеседнику и пожал плечами. — Пока молчит… Как веревочке не виться… Песенка его спета. Хорошо, я зайду позже.
Он положил трубку на рычаг и, улыбнувшись возникшим мыслям, мельком, как-то равнодушно-досадливо глянул на Ивана Егоровича.
Зюзюк перехватил этот взгляд.
— Не убивал! — крикнул он вдруг. — Никого не убивал… Нет! Не расстреливал, не вешал! Да, служил у них, было такое… И подписку давал. Молодой ведь был, хотелось выжить… Только в крови своих не замешан!
— Хорошо, коли так, — сказал Ткаченко. — К этому мы еще вернемся, Зюзюк.
Он встал из-за стола, выбрал в папке одну из фотографий и, держа ее в руке, подошел к Ивану Егоровичу.
— Вот, посмотрите сюда, пожалуйста…
Это была увеличенного размера перепечатка с фотографии военных лет. Виселица с шестью повешенными. На груди у каждого дощечка с надписью: «Я был партизаном». У виселицы, обнявшись, стоят четверо хохочущих мужчин в немецкой форме.
— Смотрите внимательно, гражданин Зюзюк.
— Меня здесь нет, — облегченно вздохнул Иван Егорович.
— Да, вас здесь нету, — сказал Ткаченко. — Вы помните этих людей? Посмотрите на них…
— Вот это Гельмут Вальдорф, гауптштурмфюрер, шеф Легоньковской службы безопасности… Рядом — следователь Шульц. Имя его не помню, забыл… А это Лось. Или Герман. Так его все звали.
— Фамилия?
— Никто его по фамилии не называл… Он из наших немцев. Фольксдойч. Мать у него оттуда. Но я слыхал, будто он по отцу Ольшанский.
— Значит, Герман Ольшанский, по кличке «Лось»?
— Вроде бы так.
— А четвертый? Этого вы не узнали?
— Узнал, — запнувшись, сказал Иван Егорович. — Это заместитель Вальдорфа. Темная лошадка… Прекрасно говорил по-русски. Мы даже думали, что он из наших. Конрад Жилински его имя. Как будто бы погиб он при освобождении.
— При освобождении кого? — усмехнулся Ткаченко.
— Ну… значит… при освобождении от фашистов, — выдавил Зюзюк.
— Советских людей, — сказал он и опустил голову.
Владимир Ткаченко родился на далекой Колыме, в славном городе Сусумане, спустя десять лет после окончания Великой Отечественной войны. Он заканчивал седьмой класс, когда отца перевели в Магадан, а когда Володя поступил в Московский институт иностранных языков, его родители — старые москвичи, всю жизнь обитавшие на окраинах Отечества, обосновались уже в столице.
Отец Владимира, полковник Ткаченко, начал войну молодым лейтенантом, заместителем начальника по политической части одной из западных пограничных застав. На рассвете воскресного дня 22 июня вступил он в бой с пришельцами и дрался до самого победного конца. Потом была Западная Украина, смертельные схватки с оуновцами, тяжелое ранение и вовсе нелегкая жизнь на Колыме, где служба шла год за два.
Владимир учился на втором курсе, когда не выдержало, надорвалось отцовское сердце. Тогда и решил Ткаченко-младший продолжить его дело и, не оставляя иняза, стал учиться параллельно в юридическом институте.
Из рассказов отца молодой Ткаченко многое узнал о карательной политике вермахта на оккупированных территориях Советского Союза, не говоря уже о зверствах службы безопасности, тайной полевой жандармерии и специальных зондеркоманд. Вторую половину войны бывший пограничник Николай Ткаченко прослужил в особом подразделении, которое устанавливало и расследовало факты массовых преступлений нацистов против мирного населения и охотилось за самими предателями с тем, чтобы поймать их с поличным и предать справедливому народному суду.
Подросшему сыну Николай Владимирович рассказывал о войне и обо всем том тяжком, что связано с нею, безо всяких прикрас и скидок на молодость парня, на изменившиеся теперь, в мирной жизни, условия нашего бытия. Он считал, что до тех пор, пока возможность новой войны полностью не исключена, поколение сыновей надо воспитывать в бойцовском, истинно мужском духе. А ежели говорить с ними о минувшей войне, как о некоей череде лихих приключений, как об увлекательной игре, не больше, будущие солдаты морально будут не готовы вступить в настоящее сражение.
— Как только поднимается рука у издателя, — возмущался Николай Владимирович, — подписывать в печать неправду о войне! Кому принесет пользу изображение «красивой», театральной смерти героя? Ведь это форменное кощунство по отношению к тому, по-настоящему жестокому, что пережили фронтовики, мои товарищи по оружию. А многие не пережили…
И Володя научился отличать подлинную военную литературу от тех книжек, страницы которых прямо-таки слипались от патоки умилительного, сюсюкающего тона, им некоторые авторы, якобы оберегая неокрепшую психику молодых читателей, пытались рассказать об огневых событиях.
— Нет, — говаривал Володин отец, — такая литература не воспитает из наших сыновей истинных бойцов. Конечно, я понимаю, мне можно возразить, дескать, у искусства, у литературы свои, особые законы. Только я глубоко убежден: при описании войны должна быть пусть и жестокая, но правда! Надо чтобы современные парнишки видели пот и кровь, знали, что война — не только мгновенный подвиг, это еще и каждодневный кровавый труд… Да-да! Война — это страшный, изматывающий тело и душу труд. Необходимый, вынужденный… И еще это потеря товарищей, с которыми ты делил место в землянке, кусок хлеба, щепоть махорки. Война — это разоренное врагом жилище твоих отца и матери, разрушенные города, растерзанные трупы женщин и детей. Страшное, сынок, и жестокое явление, большая беда в жизни нации. Ни одному здравомыслящему человеку не придет в голову пожелать, чтобы эдакое повторилось вновь. «Война не игрушка, — говорил Владимир Ильич, — война — неслыханная вещь, война стоит миллионов жертв…»
И еще об одном обстоятельстве помни, Володя… Нынешний солдат, воспитанный на правильном восприятии прошлой войны, скорее и осознаннее примет требования уставов и командиров. Такой солдат поймет, что в войне выживает и побеждает наиболее идейно закаленный, профессионально подготовленный, организованный, трезво воспринимающий жестокий дух войны человек.
Не забывал Николай Владимирович сказать и о тех подонках, которые, изменив Отечеству, сотрудничали с врагом, повернув оружие против земляков. Пусть их было немного, только они все-таки были, эти презренные сволочи, большинство их понесло заслуженную кару, но кое-кто сумел ускользнуть от правосудия. Изменники попрятались по укромным щелям, сменив обличье, но рано или поздно их всех настигнет миг возмездия, ибо по совершенным ими преступлениям нет и не может быть срока давности.
— Синьор не откажется от стаканчика вина? — спросил бармен, которому страсть как надоело молчать, а посетителей, кроме этого непонятного старика, в баре не было — слишком ранний час.
«Говорил ведь хозяину, чтоб открывал попозже», — подумал Луиджи, продолжая приветливо улыбаться старику, который и не смотрел даже в его сторону. Старик уткнулся в утреннюю «Корриенте» и, видимо, совсем забыл о чашке кофе, — ее он заказал, едва уселся за оцинкованную стойку.
— Виски, — сказал посетитель, — двойной…
