Читаем Я-1 (Клаутрофобическая поэма) (2002 г.) онлайн бесплатно
Я-1 (Клаутрофобическая поэма) (2002 г.)
Статус: Завершена полностью
Детективы / Проза / Маньяки / Современная проза / Психология / ЭзотерикаМаксим Скворцов
Павел Кашин «Пламенный посланник»
Фредерик Бегбедер «99 франков»
Русская народная поговорка
Виктор Пелевин «Generation “П”»
1.
Мои друзья решили снять меня с героина, хотя никто об этом их не просил. Надо полагать, что им до такой степени наскучил их образ жизни, что в целях профилактики собственных нервных расстройств они решили обратить внимание на меня. Естественно это делалось для того, чтобы обратить меня в свою веру и, в случае удачи, снова нарулить, таким образом, утраченную веру в себя.
Я давно уже наблюдал за ними и не раз замечал, что их, мягко говоря, тяготят те «важные» дела, которыми они считали нужным заниматься в тот период, чтобы впоследствии якобы начать заниматься делами ещё более важными, в просторечье – любимыми.
И я давно уже чётко знал, впрочем, как и имел наглость полагать, что я это знаю – где они оступились. И они это тоже знали, но предпочитали делать вид, что оступился-то как раз я, потому что настолько заблудились в самих себе, что гораздо проще казалось им расхлебать меня. В этой связи, прямо скажем, нет ничего удивительного в том, что у них ничего не вышло.
Нет, как ни странно, я-то как раз с героина слез (у меня была своя проблема, которую я-то как раз решил), да только вот мне это удалось на неделю раньше, чем они решили меня спасать, в чём я и поныне их не могу убедить. Да и на хуй надо? Пусть решают свои проблемы; благо у них их настолько немало, что в самую пору бросить всё к чёртовой матери и сосредоточиться на одном - на тренировке собственных задних проходов, ибо неподготовленной жопой таких проблем не пережевать...
И вообще, счастлив тот, у кого в душе сохранился огонь! С ним можно играть...
2.
Трудно что-либо сделать с собственной взрослостью. Даже если по-прежнему нету денег.
Так, например, из Чикаго приехала моя первая жена Мила. Я, оказывается, чего-то всё-таки ждал от встречи с ней, но когда встретились, забыл чего именно. Кроме прочего она радует меня тем, что в свои двадцать девять выглядит не старше двадцати двух, несмотря на наличие семилетней дочки. Как она живёт, я никак не могу взять в толк. За те шестнадцать лет, что я её знаю, она, по большому счёту, нисколько не изменилась. Разве что одеваться стала намного внимательней. А так такая же сумасшедшая, какой была в седьмом классе школы.
В чём-то мы стали друг друга понимать лучше. Да и бог бы с нашими, не скажу, чтоб сложными, отношениями. Просто когда мы с ней расставались в нашу первую встречу после её приезда, она спросила, пишу ли я сейчас что-нибудь. И я с запинкой сообщил ей название данного произведеньица, над которым думал накануне около двух часов:
Честно говоря, я не помню, что она мне сказала в ответ, но в её абсолютно ненормальных, до боли знакомых глазах я увидел как всегда несколько неуверенное одобрение.
А когда я через пару дней воспроизвёл это название для Вани, он засмеялся довольно серьезно и сказал: «Интересно, а что к этому можно добавить?» Типа, риторический вопрос.
Ваня, наверное, в чём-то прав, но тем не менее я всё-таки что-то пишу. Сегодня, 14 августа 2001-го года. Вечер, 21.07.
Кстати сказать, не следует думать, что это второе «Псевдо». Это не так. А если вы так подумали, то для меня не новость, что все вы - убийцы.
3.
Зачастую бывает и так: некие два человека, некогда весьма тесно связанные друг с другом, по независящим, как обычно, ни от кого причинам на целую жизнь расстаются, а если и не расстаются, то начинают видеться изредка, казалось бы, навсегда утратив некогда очень близкие отношения.
И так они полу-в-курсе - полу-не-в-курсе друг друга бок о бок, но тем не менее порознь, проживают целую жизнь. При этом особенно важно, что всю эту целую жизнь у каждого из них очень близкие отношения с совершенно третьими, относительно них двоих, людьми, каковые отношения, натурально длятся целую жизнь, в отличие, опять же, от них двоих, когда отношения были близкими именно между ними. Но и этого мало. Дальше, разумеется, больше.
Проходит целая жизнь, и однажды, вроде бы ни с того ни с сего, при очередной ни к чему не обязывающей встрече, каковыми за столько лет оба привыкли эти встречи считать, вдруг снова происходит контакт. Иными словами, их на пару-тройку часов вновь замыкает именно друг на друге. И тут они чего уж только друг другу не говорят. Прямо-таки кто кого перепоёт в соловьином экстазе! Выясняется вдруг, что, мол, всю жизнь, да, эти двое были созданы друг для друга, и всё, что, мол, было позже – тоже, конечно, жизнь, но весьма относительная, и далее всё в таком духе.
И вот вопрос: как вы думаете, неужели же всё это правда?! Да конечно же нет!
И, как правило, следующим же супружеским утром это полностью подтверждается, и оба рады, что в пылу своей катарсической болтовни и в самом деле не наделали глупостей, которые могли бы стать уже натурально необратимыми.
И к чему всё это? Абсолютно бесмысленно. Но нет же! Ведь всё-таки время от времени лезут друг к другу, ходят порою в гости. Зачем тогда?
Сейчас же волнует следующее: этот вопрос «бессмыслен» или, вопреки логике стремящегося к экономии языка «бессмысленен»?
Удовольствие же мне доставляет то, что хоть буква «ю» в слове «следующее», конечно излишна (да, именно так!), я исключительно рад, что снова не ведаю ведать, что всё-таки в конечном счёте выйдет из под пера моего!
(К этому ли стремился я последние несколько лет, вследствие чего расстраивался, когда всё-таки не находил, или опять за действительное выдаваемо мною желамое? (Буква «е» в последнем слове тоже излишна.) Но это не сильно волнует. Ей-богу! Божусь на пидора...)
4.
Нас было четверо. Я выходил из лифта третьим – Вова же первым. Поэтому я сначала не понял к кому всё это относится. «Стоять! Руки за голову! Лицом к стене!», и несколько очень глухих, но чётких ударов по мягкому.
В следующий миг я увидел, что их двое: один, здоровенный и круглолицый, соответственно, Лось, наставил на нас недвусмысленный «Макаров», а другой злобный такой маленький Шакалёнок (скорее всего, тоже «торчок», как и мы) знай себе пиздит Вову, хотя и не валит с ног.
Не прошло и ещё секунды, как Лось свободной рукой выхватил ментовскУю «ксиву» и так же резко, как и «Стоять! Лицом к стене!» воспроизвёл её содержимое в режиме устной речи.
За всех говорить не буду, хотя, скорее всего, в такие минуты у всех всё похоже, но я совершенно от всего этого не охуел, душа тоже не ушла ни в какие там пятки, а также ничего не оборвалось у меня внутри. Когда я сложил руки у себя на затылке и встал лицом к распределительному щиту, в соответствии с пожеланиями Лося с Шакалёнком, я дословно подумал только одно: «Эко, блядь!..».
Чуть позже я и, надо полагать, Вова тоже, подумал следующее: «А ведь нас могло бы быть шестеро!» Действительно, чисто случайно мы решили, что вовина будущая жена Тотоша и вовин друг детства Филя (весьма талантливый человек, ставший со временем совершенным шизоидом, но на закате своей карьеры закончивший какую-то астрологическую школу) будут нас ждать на условленном флэте. «Проклятый колдун!, – подумал я ещё, – Как знал!»
Поэтому, как я вам не соврал, было нас в этой грёбаной передряге четверо: Вова, мой старый корешок; некто Л., вовина периодически-вечная поебовница; мальчик Максим, только что уволенный в запас сержант и бывший ученик Вовы по бас-гитаре, да я, вялая горемыка.
Видать, сие перст судьбы был. Была среда. В субботу я сторчал последний свой героин и решил завязать. В сущности, это мне удалось. Три дня я хуел и страдал (в понедельник, к примеру, даже пришлось сходить на работу в охрану таможенного терминала «Останкинский»), а во вторник мне стало чуть лучше, и именно поэтому я решил позволить себе этот грёбаный «последний раз», ибо слезал я с «герыча» уже не впервые, и у меня уже установились определенные традиции.
Сгубила нас, как я теперь понимаю, конечно же, вовина алчность. Эта его алчность, сгубила нас не только в тот день, прямо скажем, и не только с этим ёбаным героином.
Спорить я не хотел, да и не мог, и мы, в соответствии с вовиными пожеланиями, поехали туда, где дешевле, но в незнакомое место, вследствие чего, в соответствии с пожеланиями Лося с Шакалёнком, очень скоро встали «лицом к стене».
В конце концов, нас вывели из подъезда, увели куда-то к гаражам-ракушкам и снова поставили лицом, но уже не к стене, а к гофрированной гаражной жестянке. Тут же была вызвана оперативная машина, в ожидании которой между нами и этими представителями московской фауны состоялась беседа.
Понятное дело, что злополучная пара «чеков» (смешное количество, но, как известно, героина мало не бывает) была у Вовы. Всё говно, в принципе, должно было достаться ему, а мы бы пошли как свидетели, но...
Разговор, конечно же, начал я. Когда экстрим, меня всегда пробивает на «кто же, если не я!» Я пытался что-то объяснять, ныть, давить на то и на сё. Всё, естественно, было впустую, но разговор всё-таки завязался, что и дало возможность Вове через некоторое время спросить Лося, не нужны ли им деньги. Тут всё, поначалу неявно, но поменялось.
Уже подъехал «тюремный» «уазик», и нас всех, кроме Вовы, у которого были «чеки», стали было в него сажать, но опять же, поскольку ситуация была неявная для всех, включая этих козлов, когда Вову повели, понятное дело, к «БМВ», я заявил, что поеду с ним вместе, и «чеки» можно сразу смело переложить ко мне. Ну, сами понимаете, героика-экстремалика, да и действительно, хуй его знает, чем это всё могло кончиться. Козлы согласились.
В «БМВ» Вова ехал в наручниках, а меня заставили держать руки на спинке переднего сидения, в результате чего я каждый раз был вынужден спрашивать разрешения, чтобы почесать себе нос. Рулил Лось.
Далее всё, как я теперь понимаю, пошло как по писанному. Мы приехали к Вове домой. Первым делом его родители едва не убили меня, а потом, рыдаючи, выдали этим ублюдкам полтора косаря грина. При этом мать Вовы Нина Павловна, ревела как белуга, а отец с лёгкими повизгиваниями умолял козлов посадить нас обоих в тюрьму.
Пока все они пререкались, мы с Вовой курили на лестничной клетке, и он умолял меня выпросить у них наши многострадальные «чеки».
Минут через пять Лось с Шакалёнком вышли, Вову запустили в квартиру, где немедленно с новой силой вспыхнул скандал, а мы втроём с козлами вошли в лифт. Как только закрылись двери, Шакалёнок переложил «чеки» в карман моего пальто и сказал: «Сейчас поедем к тебе! Если у твоей матери не найдётся хотя бы 750-ти баксов, сядешь ты! Найдётся? А то может и ехать не стоит?»
У матери, моей бедной неврастенички-мамы, нашлось 750 баксов. «Чеки» же мне не отдали. Вова зря звонил мне через «прозвон»...
Но только я ж, блядь, упорный! На следующее же утро я занял 500 рублей у бывшего трубача нашей бывшей группы «Другой оркестр» Жени Костюхина, в то время уже работавшего юристом в «Норильском никеле», купил героина, купил «корабль» травы и принёс всё к Вове, где мы и заторчали в последний раз.
Ну не мог я нарушить традицию! Последний раз обязательно должен быть на четвертый-пятый день ломок! Это только так и никак не иначе! Таким образом, я победил.
После этого мы с Вовой поделили траву, и я поехал на студию при консерватории. Там меня ждал сюрприз...
(Кстати сказать, ребят, что были с нами в тот злополучный вечер, уже через три часа выпустили, не взяв с них ни единой копейки. Такая байда.)
5.
Ровно в 13.30, 20-го августа 2001-го года, ко мне подошла темноволосая девочка с химической завивкой, на вид лет тридцати.
– Вы что-нибудь понимаете в фотоаппаратах? – спросила она и повертела у меня перед лицом какой-то иностранной моделью, но при этом не «мыльницей».
– Нет, – ответил я, – …но можно попробовать, хотя я ничего не могу обещать, поскольку и вправду не очень-то в этом разбираюсь.
Действительно, я ничего не понимаю в фотоаппаратах, кроме самых общих принципов их работы.
Видите ли, 29 января 1982 года, в день моего девятилетия, муж сестры моей мамы дядя Серёжа, настоящий фотолюбитель, подарил мне мой первый и, надо сказать, последний, фотоаппарат «Смена-8М», сделанный на питерском, а тогда ленинградском заводе «ЛОМО».
В нём всё было почти по-настоящему, ибо «мыльницы» ещё не изобрели. Надо было вручную устанавливать примерное расстояние до объекта, пальцами перематывать плёнку и даже выставлять на специальной шкале вид этой самой плёнки. Если помните, были у этих самых совковых плёнок «Свема», «Вятка» и прочих некие определяющие цифры, которые и были напечатаны на коробках очень крупным щшрифтом – 32, 65, 250 (больше не помню, но кажется наиболее универсальной была «65»). А уж том, как сложно было заряжать эту плёнку, впору писать отдельный тьрогательный рассказ. Достаточно сказать, что никаких закрытых кассет тогда не существовало, и проводить всю эту хитрую операцию надо было либо в идеально тёмной комнате, каковой идеал был практически недостижим (тем более в совмещённых санузлах «хрущовок», соединённых окном с кухней, откуда всегда бил яркий солнечный свет), либо, что было наиболее надёжно, вслепую, под ватным одеялом, аккуратно просунув туда две шаловливые детские лапки. В конечном счёте, когда мне это наконец удавалось, я никогда не мог быть уверен, что уже не засветил плёнку на этапе зарядки, и поэтому каждый из снимаемых мною тридцати шести кадров, вводил меня в странное состояние души, которое со временем стало во мне доминирующим. Снимая что-либо впечатлившее моё детское воображение, я всегда был морально готов к тому, что из этого скорее всего ничего не выйдет. Но всё-таки я снимал. И всё-таки процентах в семидесяти ничего не выходило. Но я опять снимал, и опять не выходило. Слаб всё-таки Человек перед лицом явлений физического мира! (О «нефизическом» я уж и вовсе молчу.)
– Можно попробовать, но я плохо в этом разбираюсь, – повторил я девочке лет тридцати с короткими тёмными волосами в химической завивке, – А что конкретно не работает?
– У меня не нажимается кнопка! – ответила она.
