Читаем И пришло разрушение… онлайн бесплатно

Оконкво хорошо знали во всех девяти деревнях и даже за их пределами. Слава его покоилась на солидных личных достоинствах. Восемнадцатилетним юношей он завоевал почет для своей деревни, победив Амалинзе Кота.

Амалинзе был знаменитый борец, которого во всей округе, от Умуофии до Мбайно, не мог победить никто на протяжении целых семи лет. Его прозвали «Котом» потому, что он ни разу не коснулся спиной земли. И вот такого человека Оконкво положил на обе лопатки в жестоком поединке, едва ли не самом жестоком — по мнению стариков — после того, как основатель их деревни семь дней и семь ночей сражался с Духом диких зарослей.

Били барабаны, пели флейты, зрители следили за ними, затаив дыхание. Амалинзе был опытен и искусен в борьбе, зато Оконкво был увертлив, как рыба. Каждая жила, каждый мускул обозначились у них на руках, на спинах и бедрах, казалось, они вот-вот лопнут от напряжения. В конце концов Оконкво одолел Кота.

Это случилось давно, лет двадцать назад, а то и больше. И с тех пор слава Оконкво росла и ширилась, как лесной пожар, раздуваемый ветром харматтан.

Оконкво был высокого роста и богатырского склада, а густые брови и широкий нос придавали его лицу суровое выражение. Дышал он шумно, и говорили, что когда он спал, его жены и дети из своих хижин могли слышать его дыхание. Ходил он как на пружинах, едва касаясь пятками земли, словно собирался на кого-то напасть. Впрочем, частенько так оно и случалось. Оконкво чуть-чуть заикался и, когда не мог в гневе сразу выговорить нужное слово, пускал в ход кулаки. Люди неудачливые раздражали его, бесили. Раздражал его и родной отец.

Унока, так звали отца, умер лет десять тому назад. Это был ленивый и беспечный человек, который никогда не думал о завтрашнем дне. Стоило у него завестись деньгам, — что бывало нечасто, — и он сразу покупал несколько кувшинов пальмового вина, сзывал соседей и устраивал веселое пиршество. Он не раз говорил, что, глядя на рот мертвеца, всегда думает о том, как глупо не поесть вдоволь при жизни. Разумеется, он был должен всем соседям без исключения — кому несколько раковин каури, а кому и более существенную сумму.

Унока был высокого роста, но очень худ и сутуловат. Вид у него был изможденный и — кроме тех случаев, когда он пил вино или играл на флейте, — печальный. Он прекрасно играл на флейте, и самым счастливым для него временем были те два или три месяца после сбора урожая, когда деревенские музыканты снимают со стен свои инструменты, висящие обычно над очагом. Они собирались вместе и играли, и лицо Уноки сияло при этом тихим блаженством. Иногда Уноку с его оркестром и танцовщиками приглашали пожить в других деревнях, чтобы обучить тамошних жителей своим мелодиям. Они оставались там в течение трех-четырех базаров, развлекая окружающих музыкой и весело пируя. Унока любил хорошее угощение и хорошую компанию. Любил он и чудесную пору, когда прекращаются дожди и каждое утро в ослепительной красоте встает солнце. Обычно к этому времени спадала и жара, потому что с севера дул прохладный и сухой ветер харматтан. Бывали годы, когда харматтан дул особенно сильно; густая мгла окутывала тогда землю, а старики и дети собирались вокруг костров погреться. Унока любил это время года, любил первых коршунов, которые возвращались с наступлением сухого сезона, детей, которые встречали их приветственными песнями. Ему вспоминалось его собственное детство, когда он подолгу бродил вокруг деревни, высматривая, не появится ли в голубом небе медленно плывущий коршун. Увидев птицу, мальчик начинал громко петь, от всей души приветствуя возвращение коршуна из долгого, долгого странствия и спрашивая, какие гостинцы он принес домой.

Все это было много лет тому назад, когда Унока был еще мальчиком. А взрослому Уноке не везло. Он был беден, и его жене и детям частенько нечего было есть.

Люди смеялись над ним, считая его бездельником, и клялись не давать ему больше взаймы, так как он никогда не возвращал долга. Но уж такой человек был Унока, — он всегда ухитрялся где-нибудь призанять, и долги его все росли и росли.

Как-то раз к нему в хижину пришел сосед Окойе. Унока полулежал на своем глиняном ложе и играл на флейте. Он тотчас поднялся навстречу гостю и пожал ему руку. Окойе расстелил козью шкуру, которую принес под мышкой, и уселся на нее. Унока ушел в заднюю комнату и вскоре вернулся с круглой дощечкой, на которой лежали орех кола, немного крокодилового перцу и кусочек мела.

— Вот орех кола, — сказал он, садясь, и передал дощечку гостю.

— Благодарю. Тот, кто приносит орех кола, приносит жизнь. Только я считаю, что разломить его должен ты, — ответил Окойе, возвращая дощечку Уноке.

— Нет, это должен сделать ты. — Так они несколько раз передавали дощечку друг другу, пока наконец Унока не взял на себя почетную обязанность разломить орех. Окойе тем временем кусочком мела начертил на полу несколько линий, а затем разрисовал большой палец у себя на ноге.

Разломив орех, Унока помолился предкам, прося у них долгой жизни, здоровья и защиты от врагов. После того как орех был съеден, завязалась беседа. Они говорили о многом: о ливнях, затопивших поля ямса, о ближайшем празднике в честь предков, о предстоящей войне с деревней Мбайно. Унока всегда чувствовал себя несчастным, когда речь заходила о войне. По правде сказать, он был не из храброго десятка и не выносил вида крови. Поэтому он поспешил переменить тему и заговорил о музыке, и тут лицо его преобразилось. В ушах его сразу же зазвучали волнующие кровь сложные ритмы экве,и уду,и огене,и он слышал, как в общий хор искусно вплеталась его собственная флейта, подчеркивая красоту мелодии и придавая ей чуть жалобный оттенок. Слушая весь оркестр, можно было подумать, что музыканты играют что-то очень бодрое и веселое, но стоило только выделить голос флейты, который то возносился, то падал и рассыпался на отдельные нотки, и вы тотчас же слышали тоску и горе, звучавшие в нем.

Окойе тоже любил музыку. Он играл на огене.Но, в отличие от Уноки, неудачником он не был. У него было зернохранилище, полное ямса, и три жены. А теперь он готовился еще получить титул идемили,третий по значению титул в их стране. Эта церемония обходилась очень дорого, и Окойе волей-неволей пришлось собирать все свои средства. За этим он, собственно, и пришел к Уноке. Он откашлялся и начал:

— Спасибо за орех кола. Ты, должно быть, слышал, Я в скором времени собираюсь получить титул.

Если до сих пор Окойе говорил просто, то в следующих нескольких фразах он обратился к помощи пословиц. У ибоискусство беседы ценилось весьма высоко, и пословицы служили как бы приправой к словам. Окойе был большим мастером вести разговор, он долго кружил вокруг да около, а потом вдруг неожиданно ударил прямо в цель. Словом, он попросил Уноку вернуть ему те двести каури, которые Унока занял у него более двух лет тому назад. Едва только Унока понял, куда клонит приятель, он разразился смехом. Смеялся он долго и громко, и голос его звучал чисто, как огене,а на глазах выступили слезы. Окойе онемел от удивления. Наконец, давясь от смеха, Унока смог ему ответить.

— Взгляни вон туда, — сказал он, указывая на дальнюю стену хижины, до блеска натертую красной глиной. — Видишь те черточки?

Окойе увидел ряды коротких перпендикулярных черточек, сделанных мелом. Всего рядов было пять, и самый короткий насчитывал не меньше десяти черточек. Для пущего эффекта Унока сделал паузу, достал щепотку табаку, понюхал и громко чихнул и только тогда продолжал:

— Каждый ряд означает мой долг кому-нибудь, а каждая черточка — не что иное, как сто каури. Вот посмотри — одному человеку я должен тысячу каури. Однако он из-за этого не приходит рано утром меня будить. Я отдам тебе долг, но только не сегодня. Старики говорят, что солнце освещает сначала тех, кто стоит во весь рост, а потом уже тех, кто стоит на коленях. Вот так и я: прежде я заплачу крупные долги. — И он взял еще одну щепотку табаку с таким видом, словно это уже и было уплатой крупного долга.

Окойе ничего не оставалось, как свернуть свою козью шкуру и удалиться.

Унока так и умер, не имея никакого титула и весь в долгах. И ничего нет удивительного, что его сын Оконкво стыдился своего отца. К счастью, у народа ибочеловека судят по его собственным заслугам, а не по заслугам отца.

Оконкво был создан для великих дел. Он был еще молод, но уже завоевал славу сильнейшего борца во всех девяти деревнях. Он стал богатым хозяином, два его зернохранилища ломились от ямса. И недавно он взял себе третью жену. В довершение ко всему Оконкво получил два титула и проявил неслыханную храбрость в двух войнах, которые вели между собой кланы. И потому, несмотря на молодость, Оконкво по праву считался одним из самых больших людей своего клана. Народ уважает старость, но преклоняется перед личными достоинствами. Старики говорят: если ребенок омоет себе руки, он достоин вкушать пищу вместе с властелинами. Оконкво, безусловно, омыл себе руки и завоевал право вкушать пищу вместе с властелинами и старейшинами. Вот почему ему поручили заботы о мальчике, которого соседний клан принес в жертву Умуофии, во избежание войны и кровопролития. Злосчастного мальчика звали Икемефуна.

Едва Окопкво успел задуть масляный светильник и растянуться на бамбуковом ложе, как ночную тишину резко нарушило огенедеревенского глашатая. Бом, бом, бом — глухо гудел металл. Потом глашатай прокричал несколько слов и снова ударил в огене.Вот что он объявил: всем мужчинам Умуофии велено собраться утром на базарной площади.

Оконкво терялся в догадках, что бы такое могло стрястись? В том, что какая-то беда стряслась, он был убежден: в голосе глашатая отчетливо слышались трагические нотки, он ясно различал их даже сейчас, прислушиваясь к постепенно замирающим в отдалении выкрикам.

Ночь была очень тихая. В безлунные ночи всегда бывает тихо. Темнота наводит необъяснимый ужас на этих людей, даже на самых храбрых. Детям не позволяют ночью свистеть, чтобы не потревожить злых духов. Хищные звери представляются в темноте еще более страшными и зловещими. Змею называют ночью веревкой, а не ее настоящим именем, из боязни, что она может услышать. И вот поэтому, когда голос глашатая затих вдали, на землю вновь опустилась тишина, — напряженная тишина, насыщенная немолчным гудением мириадов лесных насекомых.

То ли дело лунные ночи! Звенят счастливые голоса детей, играющих на лужайках. В местах более укромных уединяются парами те, кто уже вышел из детского возраста. А старики вспоминают свои молодые годы. У ибоговорят: «При луне даже калеке погулять хочется».

Но эта ночь была темна и беззвучна. И во всех девяти деревнях Умуофии прозвучало огенеи глашатай объявил, чтобы все мужчины пришли утром на базарную площадь. Оконкво ворочался на бамбуковом ложе и строил всевозможные догадки. Что бы это могло означать? Война с соседним кланом? Очень может быть, — но войны он не боялся. Он был человеком действия, воином. Уж его-то не устрашит вид крови, не то что отца. В недавней войне не он ли первый вернулся в деревню с человеческой головой? Всего он добыл уже пять голов, а ведь он еще молод. В торжественных случаях — вроде похорон знатных соплеменников — он всегда пил пальмовое вино из черепа своей первой жертвы.

Утром базарную площадь заполнил народ. Собралось, наверно, не менее десяти тысяч человек; все тихо переговаривались между собой. Наконец на середину площади вышел Огбуефи Эзеуго и четыре раза прокричал: «Слушай, Умуофия!» — каждый раз обращаясь в другую сторону и потрясая в воздухе кулаком. И каждый раз десять тысяч человек отвечали ему приветственными кликами. Затем наступила мертвая тишина. Огбуефи Эзеуго считался непревзойденным оратором, и в особо важных случаях говорить всегда поручали ему. Он провел рукой по волосам и погладил белую бороду. Затем поправил на себе одежду — кусок ткани, который проходил под правым плечом и скреплялся на левом.

«Слушай, Умуофия!» — в пятый раз выкрикнул он, и толпа ответила ему оглушительным ревом. Вдруг резким движением, словно одержимый, он выбросил вперед руку, указывая в направлении Мбайно, и процедил сквозь стиснутые ослепительно белые зубы: «Эти подлые звери посмели убить дочь Умуофии».

Он тряхнул головой, заскрежетал зубами и, выждав, чтобы улегся ропот подавленного гнева, снова заговорил. Гневное выражение на его лице сменилось улыбкой, еще более страшной и зловещей. Громким, спокойным голосом он поведал собравшимся, как дочь Умуофии пошла на рынок в Мбайно и как ее там убили. Эта женщина была женой Огбуефи Удо, — и он указал на человека, который, понурив голову, сидел рядом с ним. Толпа воинственно зашумела, охваченная жаждой крови.

Вслед за Огбуефи Эзеуго еще несколько ораторов обратилось к толпе, и в конце концов было решено поступить, как полагалось в таких случаях. Людям Мбайно предъявили требование: взамен убитой женщины они должны прислать Умуофии юношу и девушку, в противном случае им угрожает война.

Перед Умуофией трепетали все соседние деревни. Ее жители были сильны в военном искусстве и в магии, ее жрецы и колдуны наводили страх на всю округу. Наиболее могущественная магия — военная — была стара, как сам клан. Никто не знал, когда именно она возникла. Но все знали одно: держалась магия на старухе с одной ногой. Магия эта так и называлась: агади-нвайи,что значит «старуха». Святилище агади-нвайинаходилось на лесной просеке, в центре Умуофии. И если какой-нибудь смельчак рискнул бы с наступлением сумерек пройти мимо этого места, он непременно увидел бы старуху, прыгающую на одной ноге.

Вот почему соседние кланы, которые, конечно, были прекрасно осведомлены обо всем этом, боялись Умуофии и не хотели воевать с ней, предпочитая улаживать дело мирным путем. Справедливости ради следует сказать, что Умуофия прибегала к войне лишь в тех случаях, когда была уверена в том, что дело ее правое, и только получив подтверждение тому от своего оракула. Случалось, что этот оракул — Оракул Холмов и Пещер — запрещал Умуофии вести войну. Если бы клан ослушался, войско его наверняка было бы разбито, так как грозная агади-нвайини за что не стала бы принимать участие в «войне неоправданной», как ее называл народ ибо.

Однако война, назревавшая сейчас, была бы войной справедливой. Даже враги признавали это. Вот почему, когда Оконкво явился в Мбайно как представитель Умуофии, гордый и надменный, облеченный правом объявить войну в случае необходимости, его приняли с большим почетом и уважением. Через два дня он вернулся домой с пятнадцатилетним юношей и молодой девушкой. Юношу звали Икемефуна, и его печальную историю рассказывают в Умуофии по сей день.