Читаем И лёд, и пламень онлайн бесплатно

Мой прощальный матч был назначен на декабрь.

Этот матч ничего не решал в судьбе команд, которые выходили на лед. Чистый символ… Но для меня он значил многое. В последний раз я облачился в тяжелые хоккейные доспехи, занял место в воротах, и по многолетней привычке сознание «выключило» все то, что не относится к поединку. Только бы не пропустить гол! Это больше, чем заклинание. Я прожил с этим целую жизнь. Изнурял себя тренировками. Терпел боль. Учился преодолевать страх. Шел через неудачи. Вставал и падал. Искал свою игру. Только бы не проиграть поединок, не пропустить гол.

Сколько было этих поединков, когда на мои ворота мчались лучшие форварды — наши, чехословацкие, канадские, шведские, американские… Их порыв и ярость были обращены на то, чтобы ошеломить, обвести, обмануть, «расстрелять» вратаря. Моя задача сводилась к одному: выстоять. Не ради услады собственного тщеславия, а в интересах команды, форму которой я надевал. А носил я за свою длинную вратарскую жизнь свитера только двух цветов; армейской команды и сборной Советского Союза.

Прощаюсь с хоккеем… Ухожу… Непросто, поверьте, было принять такое решение, оно пришло после долгих колебаний и раздумий. Ниже в своих записках я постараюсь все объяснить и думаю, что вы поймете меня.

Уходя, я всматриваюсь в свое прошлое, перебираю в памяти эпизоды самых волнующих поединков и вновь ощущаю на губах соленый пот «невидимых миру» тренировок. Мне есть что вспомнить: более чем 15 лет, прожитых в большом хоккее, вместили в себя много событий. О чем рассказать сегодня, прощаясь с любимой игрой? В записках, подготовленных для журнала «Советский воин», я бы хотел вернуться к хронике последнего четырехлетия. Мне кажется, что именно этот период — от Лейк-Плэсида до Сараева — может представлять наибольший интерес для читателя. Перипетии, связанные с неудачей сборной СССР на Олимпиаде-80, проблемы смены поколений и, наконец, новый взлет нашей команды еще свежи в памяти болельщиков. Для меня эти четыре года отмечены печатью особенно тяжелого труда, наиболее серьезных испытаний. Моими соперниками в поединке выступили тогда не только лучшие форварды мирового хоккея… Что помогло выстоять? Об этом и пойдет речь ниже.

Узкая, похожая на купе спального вагона комната. Двухэтажные нары. Крохотное окно, забранное металлическим и прутьями. Под потолком воет вентилятор. Холодно, пусто.

Сколько я сижу здесь один? Час, два? Книга все на той же странице. Страшно болит голова.

Из-за двери до меня доносятся звуки музыки, чьи-то веселые голоса. Там, в круглом холле, после дневных баталий собираются олимпийцы — лыжники и конькобежцы, туристы… Чью-то победу будут чествовать, кого-то благодарить за «серебро» и «бронзу». По телевизору крутят видеопленки с мультфильмами «Ну, погоди!», «Крокодил Гена».

Ну, погоди… Я усмехаюсь, поймав себя на мысли, что угроза мультипликационного волка адресована лично мне. Доигрался…

Пытаюсь успокоиться, привести нервы в порядок. Собственно, что произошло? Ты что, раньше никому не проигрывал? Не пропускал обидных шайб? Ведь было?

Было-то было, но только не в таких матчах. Что сейчас дома творится!.. Как люди переживают! Эх… Я вновь сжимаю тисками ладоней голову, стискиваю зубы.

Проклятая камера! И так тяжело на душе, а тут еще эти казенные стены, стальные двери, нары.

Лейк-Плэсид, 1980 год. Мы проиграли хозяевам Олимпиады и фактически расстались с шансами на победу, когда до «золота» оставалось рукой подать.

Инсбрук-64, Гренобль-68, Саппоро-72, Инсбрук-76 — столько лет продолжалось победное олимпийское шествие советского хоккея, и вот — осечка. Два десятилетия назад, в Скво-Вэлли, американцам уже удавался этот фокус с олимпийским «золотом». И вот опять. …Я снова пытался читать, но ни одно слово не застревало в сознании, текст сливался в какую-то серую массу. И помимо своей воли я опять возвращался к недавним дням, мгновение за мгновением восстанавливал в памяти «видеозапись» последнего, рокового матча.

В Лейк-Плэсиде все было плохо. Поймите меня правильно — я говорю так не потому, что мы проиграли. Олимпийского праздника не получилось — вот что имею в виду. Не было ничего похожего на то, что спустя полгода Подарила лучшим спортсменам мира наша Москва.

Я считал, что меня уже ничем нельзя удивить. Где только не играл за эти годы, в каких отелях не жил! Но, прибыв в Лейк-Плэсид, мы с первого и до последнего дня не переставали изумляться. Этот поселок, расположенный в глуши горного массива Адирондак, в пяти часах езды от Нью-Йорка, является, по-видимому, одним из самых неприспособленных на земле для проведения зимних Олимпийских игр. Деревенская тишина, запустение. Какие-то сарайчики, крохотные мотели. Главная улица длиной не более двухсот метров. Пресс-центр в школьном спортзале. А под Олимпийскую деревню американцы оборудовали новенькую, с иголочки… тюрьму.

— Неужели это была самая настоящая тюрьма? — недоверчиво спрашивали меня после возвращения из Соединенных Штатов многие люди. — Может быть, здесь имеет место какое-то преувеличение?

Приходилось объяснять: да, тюрьма, самая настоящая, выстроенная с применением последних достижений охранной науки и техники. С двумя рядами колючей проволоки, с тесными, без окон камерами, с насквозь простреливаемой площадью для прогулок заключенных. Каморки, в которых мы жили по двое, были настолько крохотными, что если один человек заходил, то второму приходилось или выходить, или ложиться на нары — иначе не разойтись. Звукоизоляция практически отсутствовала: стоило Петрову в камере рядом чихнуть, как мой «сокамерник» Крутов говорил ему, не напрягая голоса: «Будь здоров!» Ночами нас донимал страшный холод, приходилось спать под тремя одеялами. К тому же сну мешал надсадный вой вентиляционных моторов. Это напоминало пытку.

Камеры располагались по окружности, в два яруса, а внутри круга, на площадке, которую я несколькими строками выше назвал «холлом», был устроен импровизированный клуб нашей делегации. Вообще-то это место предназначалось для надзирателей. Теперь здесь поставили несколько телевизоров, видеомагнитофонов, киноустановку, проигрыватель — здесь же с утра и до отбоя коротали время спортсмены, свободные от стартов и тренировок. Не в камерах же сидеть. Мы, хоккеисты, особенно в дни матчей, привыкли после обеда час-полтора поспать — это своеобразная форма настройки на предстоящую борьбу. Но разве уснешь, когда за стальной дверью, в трех метрах от тебя то крутят кино, то шумно чествуют чемпионов?

Транспортными и другими неурядицами, кажется, были возмущены все; во всяком случае, газеты (даже местные) писали о них гораздо больше, чем о соревнованиях. Единственными людьми, кого это не трогало, были… организаторы Олимпиады. Они вели себя так, будто по-другому и быть не может, будто Игры проходят хорошо и все довольны. Похоже, большинство американцев, имеющих отношение к проведению Игр, не смогли или не захотели понять, отчего ими недовольны и чего от них хотят. Возможно, это чисто американская черта — полагать, что лучше сделанного тобой сделать уже нельзя, и упорно не считаться с мнением всего остального мира.

Хозяева Игр-80 и не думали скрывать того, что Олимпиада для них является прежде всего средством хорошенько заработать. Жители Адирондака проявляли поразительное равнодушие к соревнованиям, зато их предприимчивость по части вздутия цен на все — от сувениров до мест в гостиницах — побила абсолютно все рекорды. Это был грабеж среди бела дня. Завтрак в дешевеньком баре — 10 долларов, ночлег в плохоньком мотеле — 80 долларов. У видавших виды спортсменов волосы вставали дыбом: вот так гостеприимство!

Ничего подобного не было ни в Саппоро, ни в Инсбруке.

Нам не часто удавалось гулять по Лейк-Плэсиду. Точнее, всего раз или два, но и этого оказалось достаточно, чтобы ощутить дух спекуляции и наживы, царивший повсюду. Мэйн-стрит — главная улочка поселка — напоминала в дни Олимпиады круглосуточную ярмарку: здесь денно и нощно шел торг. Бизнес делали почтенные джентльмены и совсем сопливые мальчишки. При этом они проявляли удивительную энергию и предприимчивость. Один парень на углу за четыре доллара продавал майки с надписью: «Я сумел выжить на Олимпиаде в Лейк-Плэсиде». Своеобразная, согласитесь, реакция на те организационные проблемы, которые так и не смогли решить устроители Игр.

А вот еще сценка на Мэйн-стрит. Посреди улицы суетится лохматый малый с пачкой ярких наклеек, на которых написано: «Никсона — в президенты».

— Ты что, участвуешь в предвыборной кампании? — спрашиваем мы.

— Нет, просто у меня завалялись эти наклейки девятилетней давности, и я подумал — почему бы их не толкнуть? Здесь все покупают. Может быть, и это пойдет.

Одна крупная итальянская газета озаглавила свой репортаж из Лейк-Плэсида «Апокалимпикс нау» — по аналогии с нашумевшим тогда фильмом Крамера «Апокалипсис нау», повествующем об ужасах американской агрессии во Вьетнаме. Вот такая была там, в Лейк-Плэсиде, атмосфера.

Но, повторяю, в том, что случилось 22 февраля 1980 года, виноваты мы, и только мы.

Наша сборная прилетела в Штаты за неделю до зажжения олимпийского огня. В Нью-Йорке состоялся спарринг-матч между сборными СССР и США. Счет встречи был достаточно красноречив — 10:3. Американцы оказали нам тогда чисто символическое сопротивление. Силы были слишком неравны. Соперники смотрели на нас снизу вверх, не скрывая своего почтения. Мы для этих ребят были той командой, которая не раз побеждала отборных североамериканских профессионалов. Профессионалом мечтал, стать каждый из них. Помню, вратарь Крейг все время ловил мой взгляд, а в ответ приветливо улыбался и раскланивался. Они тогда и не помышляли о победе. Вопрос был только в том, сколько шайб хозяева пропустят от именитых гостей. Пропустив десять, американцы очень огорчились: все же они были более высокого мнения о самих себе.

Кто знал, что эта победа впоследствии сыграет с нами такую злую шутку? Лучше бы мы тогда проиграли…

В матчах предварительного круга никто не мог испортить нам настроение, мы легко разделались со всеми соперниками, а японцев разгромили «всухую» — 16:0. Сенсации произошли в двух матчах. К примеру, кто бы мог предположить, что чехословацкие хоккеисты проиграют американцам? А именно так случилось вечером 14 февраля — счет 7:3 в пользу хозяев. Это был сюрприз олимпийского турнира, который означал, что хоккеистов США следует считать одними из главных претендентов на олимпийские награды.

Первым серьезным препятствием для нас были финны, накануне обыгравшие канадцев со счетом 4: 3.

Откровенно говоря, вначале мы их не очень-то воспринимали как серьезных соперников. До этого хоккеисты Суоми уступили команде Польши и с трудом выиграли у Японии. Победа над канадцами вполне могла быть одним из тех эпизодических сюрпризов, которые почти всегда преподносят финны, вдруг подставляя ножку кому-либо из лидеров. Но нет, дело обстояло совсем не так. Бело-голубые сломя голову бросились на нас, словно никакого другого варианта, кроме победного, их планы не предусматривали. Пробелы в своем хоккейном образовании соперники восполняли напором и дерзостью. А в наших действиях сначала сквозила какая-то небрежность. В итоге мы с большим трудом вырвали победу — 4:2.

Встреча с канадцами проходила по тому же сценарию: снова соперники вели в счете, мы — догоняли, а вперед вышли только в конце матча. 6:4. Зрителям это, возможно, и пощекотало нервы, но нам стало ясно: что-то не так в команде, почему-то не клеится игра. Почему? Что случилось? Соперники против нас в основном действуют от обороны — инициативой владеем мы, но сами забить не можем, а в свои ворота пропускаем. Откуда-то взялись общая неуверенность, скованность. Шесть шайб, пропущенных в двух матчах, — это и результат моих досадных ошибок, и плоды расхлябанности защитников.

Пожалуй, из всех нас только к одному Володе Крутову не было претензий. Дебютант сборной СССР, молодой воспитанник нашего армейского клуба был включен в одно звено с Лебедевым и Мальцевым — звено практически не сыгралось, ему вначале отводилась роль запасного, но ребята показали себя молодцами.