Читаем Hermanas онлайн бесплатно

Мы лежали так же, как заснули. Как ложки.

Ночью через угловую комнату пронесся прохладный ветерок, и кто-то из нас с Хуаной натянул тонкую простыню, шелковистую, сероватую и почти прозрачную после тысячи стирок, но чистую. Вернее, чистой она была вчера.

Становилось жарко. Я проснулся так рано от звуков машин, грохота крышек мусорных контейнеров, просто от непривычного ощущения прикосновения к другому телу при каждом движении, при каждом вдохе. Кровать была тесной.

Жара стояла влажная, и я подумал, что, может быть, станет немного прохладнее, если я высвобожусь из-под простыни. Хуана спала. Она не пошевелилась, когда я мед ленно и осторожно стянул с нас простыню и бросил ее, скомкав, в ноги.

Мой член начал твердеть. Так случалось каждое утро в этот час.

С этим ничего нельзя было поделать сию секунду, поэтому я отодвинулся на несколько сантиметров и посмотрел на Хуану. Это не помогло.

Матрас был настолько жестким, что ее левое бедро утопало в нем не более чем на полдюйма. Зато позвоночник изогнулся, немного искривился и напоминал коричневый сильный стебель. На нижнем конце стебля находилась самая красивая в мире, самая совершенная и сочная груша.

Я никогда не думал, что со спины Хуана окажется еще красивее, чем спереди. Но это факт. Если уж на то пошло, то я почти не видел Хуану обнаженной при свете дня — и никогда вот так, спящей, не отдающей себе отчета в том, как она выглядит. Хуана считала свой зад слишком большим и поэтому, скинув шорты и трусы, старалась как можно быстрее забраться под простыню. Как будто они могли что-то скрыть. Он не былслишком большим.

Ее комната была маленькой и простой, но поскольку располагалась она в углу дома на первом этаже и имела три окна без стекол, затянутых сеткой от комаров и зелеными жалюзи, в ней было довольно светло и уютно. В комнате с каменным полом находились старый шкаф и железная кровать с плотным жестким матрасом, старый растрескавшийся офисный стул, обтянутый кожей, и узкий письменный стол, за которым Хуана готовила домашние задания. И не только: опираясь одной стороной на стол, а другой на стену, на нем балансировало потрескавшееся зеркало. У этого зеркала Хуана наводила красоту. Внезапно у меня появилось острое желание побыть невидимым в этой комнате, чтобы посмотреть, как она это делает. Она использовала мало косметики — немного черного на глаза, немного красного на губы и под скулы. Больше ей и не надо, к тому же косметику трудно достать. Хуане приходилось исхитряться, чтобы пользоваться ею как можно дольше.

Одно из окон, то, что выходило на садовые ворота, было широко распахнуто. Скоро внутрь налетят насекомые. Именно через это окно я и забрался к ней, и мы забыли его закрыть. Я никогда раньше не бывал в доме Хуаны. В доме Хуаны и ее сестры. В доме, где жила семья Хуаны. Ее отец спал на втором этаже, тоже с открытым окном, поэтому мы старались не шуметь. Где спала сестра, я не знал. Скоро мне предстояло выскользнуть обратно тем же путем, каким я попал к ней.

Сделай же что-нибудь, придурок, сказал мой член, который в то время имел дурную привычку разговаривать со мной.

Что, например?

Трахни ее.

Ладно, но, может, пусть она сначала проснется?

Как раз от этого она и проснется, сказал член и рассмеялся.

Эта мысль была немного непристойной, но раз уж она появилась, от нее было невозможно избавиться. Хуана спала. Лица ее между подушкой и волосами было не видно. Иногда раздавалось тихое и очень милое похрапывание. И здесь, в серых утренних сумерках, прямо передо мной лежала самая соблазнительная в мире груша, слегка покачиваясь в такт ее дыханию.

В то время я был молодым и не очень опытным в таких вопросах. Можно ли войти в нее — до конца — так, чтобы она не проснулась? Не разозлится ли она? Хотя сегодня ночьюона не злилась. Как раз наоборот. Все было так понятно. Интересно, мой член хоть немного отдохнул с тех пор, как я влез в окно?.. Сколько же времени назад? Семь часов? Восемь?

Она лежала посередине кровати. Спящая и оттого немного эгоистичная, просто прелестная Хуана. Я был вынужден опираться копчиком прямо на острый край кровати, чтобы иметь возможность рассматривать Хуану, не прикасаясь к ней, а теперь я снова лег ближе к середине кровати, ближе к Хуане, вплотную к Хуане. Она не подвинулась. Ее кожа стала прохладной и бесконечно мягкой. Я положил руку в маленькое углубление под выпуклостью бедра. Здесь хватило места как раз для ладони. Теперь я снова почувствовал слабый аромат ее духов, нанесенных так же экономно, как и косметика. Немного старомодный аромат. Сколько лет могло быть этому флакону духов? Может быть, это духи ее матери? И еще я ощутил чуть кисловатый запах тела Хуаны.

Я перестал скромничать, потому что мой прибор нацелился на нее, а ее, похоже, это не волновало. Я не стал тереться о ее тело, хотя именно этого мне хотелось больше всего, я просто лежал и впитывал в себя тепло, истекавшее из ее лона на мой самый чувствительный орган. Я отодвинулся на несколько миллиметров, поставив небольшой термогеографический эксперимент, и по-прежнему чувствовал исходившее от нее тепло. Невероятно. Какая она теплая там, внизу.

Под таким углом было невозможно реализовать задуманное мною. Я должен был заставить ее поднять колени на довольно приличную высоту, да так, чтобы она не забеспокоилась и не изменила позу. Поэтому я опустился ниже и лег так, что мои колени попали ровно в ее подколенные впадины. Подталкивая медленно и легко, но в то же время уверенно, я поднял ее колени на необходимую высоту, и теперь она лежала именно так, как я хотел. И она все еще спала.

По улице проехало несколько машин. Неужели уже так поздно?

Беспокоиться по этому поводу не было времени. Сегодня Хуана никуда не спешила. Иначе я не был бы здесь.

Я устремился прямо между ее бедрами, к, скажем так, маленькой засохшей завязи груши. И немного надавил. Нервные окончания передали мне ощущение от прикосновения к щетинистым волоскам. Вот оно. Так оно, по крайней мере, было… сегодня ночью. Хуана никогда не позволяла мне рассматривать ее прелести, только иногда удавалось бросить быстрый взгляд, и мы еще были не настолько хорошо знакомы, чтобы я осмелился просить ее о таком. Стыдилась ли она этого так же, как и своего зада? Я не очень много знал о женщинах.

Прошлой осенью я проходил добровольную рабочую практику в мастерской, производившей детали для машин. После некоторого времени, проведенного за подметанием пола и выполнением других идиотских поручений, мне разрешили встать за токарный станок. На самом деле весь смысл практики заключался в том, чтобы в трудную минуту каждый, будь то мягкотелый интеллигент или кто другой, смог пойти работать на производство. Я не стал токарем-виртуозом, но и не покалечился (это сделали другие), однако осознал, с какой бесконечной осторожностью надо обтачивать кусок стали сотнями оборотов в секунду, когда необходимо убрать полмиллиметра стали здесь, четверть там и десятую часть тут.

Сейчас все происходило точно так же.

Продвигаясь десятки секунд осторожно, немного вверх, немного вниз, вспотев от нечеловеческой концентрации, необходимой для этого, я наконец получил награду в виде неожиданно появившейся удивительно теплой и скользкой влаги. Ну и дела, малышка Хуана, ты такая влажная? Уже? Или еще? Теперь-то она должна былапроснуться. Перед тем как приподняться на локте, чтобы проверить это, я завоевал еще два-три миллиметра, необходимые для того, чтобы прочнее обосноваться в ней, чтобы не выскользнуть, если совершу неосторожное движение.

Она лежала совершенно спокойно и, судя по дыханию, все еще спала.

И, несмотря на тесноту, все это походило на игру. Я снова обтачивал сталь. Я считал: раздватричетырепятьшестьсемьвосемьдевятьдесять — еще один миллиметр, раздватричетырепятьшестьсемьвосемьдевятьдесять — еще один. Ой, уже два! И так далее.

Медленнее ни один мужчина не брал ни одну женщину. Хуана стала еще более влажной. Совершенно очевидно, что она себя не контролировала. Я начал размышлять о том, что стану делать, если она проснется, и, собственно говоря, решил, что просто воткну весь член до конца, так, чтобы все споры отложились на потом. Но лучше всего — лучше всего я постараюсь сделать все так, чтобы Хуана не проснулась, а потом попробую разбудить ее поцелуем. Непременно в шею.

— Рауль? Что это ты делаешь?

Она не спала. Я настолько опешил, что забыл весь свой план и просто лежал, а головка моего члена оставалась в ней. С другой стороны, Хуана ничего не предпринимала для того, чтобы высвободиться. И голос ее был немного сиплым.

— Я? О… Ничего, — сказал я и сразу понял, насколько по-идиотски прозвучали мои слова.

— Говоришь, ничего, свинья? Ты засунул в меня свой член, вот что ты сделал.

Она рассмеялась. Б'oльшая часть смеха утонула в подушке. Смех вызвал легкое сжатие там, внизу. Это хорошо.

Ты не должна смеяться,думал я. Ты должна возбудиться.

— Тебе не нравится?

Она не пошевелилась. Нет, впрочем, может, чуть-чуть, самую малость повернулась.

— Рауль? — произнесла она в подушку. — Фу ты, у меня такая большая задница. Не смотри на нее.

— Я преклоняюсь перед твоей задницей, — ответил я. — Кстати, она совсем не большая. Она такая милая.

— Ты врешь, — сказала Хуана. — Мужчины всегда врут, когда хотят что-нибудь получить.

А потом она сделала то, благодаря чему я всегда буду ее помнить. Каждый раз, когда я думаю о Хуане, я вспоминаю именно это ее движение, эти слова. Она подняла руки, оставаясь неподвижной, собрала тяжелые темные волосы на затылке, завязала узлом, словно пыталась разбудить себя, потягивая за волосы до тех пор, пока это не начало причинять боль и кожа на лбу не натянулась.

— И когда же ты собираешься войти в меня до конца? — спросила Хуана и плотно прижалась ко мне задом, так что я оказался внутри нее.

Я чуть не кончил в ту же минуту, так это было неожиданно и прекрасно.

— Ну вот, не так уж я и возбуждена, — сказала Хуана так, будто ставила диагноз, а не разговаривала со мной.

Тяжелый грузовик прогрохотал по 19-й улице. Нет, грохотало сильнее, чем грузовик. Я услышал голоса, возбужденные молодые мужские голоса, и понял, что, должно быть, по улице движется колонна. Военная колонна. На второй или третьей машине кто-то кричал в мегафон что-то непонятное людям, спавшим в домах по обе стороны улицы. Мегафон был испорчен, и из него доносился только треск. Я разобрал слово «Ангола», и казалось совершенно невероятным, что я вообще что-то расслышал, потому что мы с Хуаной занимались сексом. В спокойном, но уверенном темпе мы исполняли скользящую генитальную румбу, сочиненную Хуаной. Она продолжала держать волосы обеими руками, как будто боялась умереть от пота, выступившего на шее.

Кроме того, сейчас ей в шею уткнулось мое лицо. Я скользил по ней носом, языком, чем попало, как собака. Я хотел впитать запах и вкус ее кожи и волос. Наконец Хуана отпустила свои волосы, полностью накрывшие меня, и фыркнула.

— Глупый, глупый Рауль, — сказала она. — Ты даже не догадываешься, что сделал. Теперь ты должен трахать меня час за часом. Когда я просыпаюсь вот так, мне целый день будет мало. Ой, ой. Так хорошо. Не будешь ли ты так добр… не смотреть на мою попку?

Я был так добр. Если бы я бросил на нее хотя бы мимолетный взгляд, я бы кончил со скоростью ракеты. Я коснулся ее правой груди, понял, что этого тоже не вынесу, но когда отнял руку, Хуана сказала громко и четко: «Нет!», и мне не оставалось ничего другого, как оставить руку там, где она была.

На улице все стихло. В доме тоже было тихо. Хуана же, наоборот, больше не была тихой. Теперь я знал ее настолько хорошо, в том числе физиологически, настолько хорошо познакомился с нею за эту ночь и две предыдущие недели, что понимал: торопиться не надо. Когда Хуана первый раз содрогнулась вместе со мной — мы занимались сексом в первый раз, — я почти испугался, настолько мощными были ощущения. С тех пор я всегда приходил в восторг от того, как она выстраивала этот процесс. Я говорю «она», потому что, когда это происходило с Хуаной, она всем руководила сама и гордилась этим.

— Я хочу, чтобы ты меня поцеловал, когда я дойду, — сказала она и повернула ко мне лицо. Я смотрел на ее губы, зубы; это было почти так же фатально, как смотреть на ее попку. Ее дыхание стало тяжелым. — Обещаешь? Поцеловать меня, когда я буду кончать?

— Да, — ответил я.

Тогда Хуана оторвала уголок простыни, на которой мы лежали, тоже сероватой и шелковистой, засунула тряпку между зубами и крепко сжала. Она делала так и раньше. Она увеличила темп, и я поддерживал его как мог. Через кляп я слышал звуки, почти гневные, похожие на те, что мог бы издавать похотливый бык. Она и пахла сейчас так же.

Я не услышал, как открылась дверь, но услышал голос, высокий, музыкальный и веселый:

— Хуана, ты идешь завтракать?

Я моментально окаменел, но Хуана сделала еще два резких движения, выплюнула кляп и простонала:

— Миранда!.. не могла бы!.. ты!.. свалить!.. отсюда!.. немедленно!

Хуане было нелегко разговаривать, потому что именно в этот момент у нее наступил оргазм. Все ее тело содрогалось в конвульсиях. Она не могла остановиться.

— О, извини! — сказал голос, а потом раздался короткий испуганный смешок.

Когда Миранда закрывала за собой дверь, я рефлекторно повернулся и успел ее увидеть, как Орфей увидел Эвридику, как Давид увидел Вирсавию: и этот взгляд оказался таким же фатальным. Хуана! Миранда! Они были пугающе похожи. Но не одинаковы. Потому что было во взгляде, в смехе Миранды что-то почти насмешливое, чего, я уверен, не было у Хуаны.

— Еще немного… чуть-чуть, — вздохнула Хуана, по-прежнему вздрагивая. — Не переставай. Сейчас так хорошо.

Я сделал так, как она приказала. У меня же самого ничего не выходило. Это от шока.

Хуана наконец успокоилась и рассмеялась.

— Чертова Миранда! Это так похожена нее! Она стояла за дверью и подслушивала, ты понял? Пусть Миранда убирается и живет своей жизнью. Нет от нее никакого покоя.

— Ты никогда не говорила, что вы близнецы, — сказал я, и это были первые произнесенные мною после большого перерыва слова.