Читаем Граница у трапа онлайн бесплатно

Крытая танцплощадка была переполнена. С высоты моего роста казалось, что присутствуешь на марше кавалерии — плечи и головы танцующих опускались и поднимались, словно их владельцы покачивались в седлах. Танцевали по-разному — кто как... В основном размахивали руками, более-менее ритмично дергались на месте, не переставляя ноги — экономили подметки.

Некоторые считают танцы чем-то вульгарным. Я же посещал танцплощадки весьма охотно, поскольку здесь всегда можно было встретить кого-нибудь из «танцкоманды», то есть таких же, как я, поклонников нехитрых развлечений. Зимой можно культивировать любовь к кинематографу, обожать телевизор до рези в глазах и театром порой лакомиться, но летом, летом я предпочитал всему танцы.

Я посмотрел на часы. Времени в обрез. Что делать? Послушать музыку и идти восвояси или сделать «круг почета», посмотреть, нет ли кого из знакомых?

Мое внимание привлекла рослая красавица лет девятнадцати, двигавшаяся раскованно, пластично, явно наслаждаясь музыкой и легкостью исполнения немудрёных «па». Шажок вперед, прыжок назад, голова — в одну сторону, руки — в другую.

Смолкла последняя музыкальная фраза, площадка стала быстро пустеть.

Я пристроился неподалеку от того места, куда высокий парень в черной майке, украшенной серебряным долларом, привел понравившуюся мне девушку. Стоял боком, в их сторону не глядел, но все слышал, все примечал. Предстояло уточнить: пришли они вместе или порознь, насколько он ей нравится, и основное — полезет в драку сразу или погодя.

Парень с долларом что-то говорил девушке, но она слушала вполуха, смотрела по сторонам, будто кого-то поджидала.

Может, меня?

Грянула музыка. Я на какую-то долю секунды опередил «долларового» парня, пригласил и втянул обрадованную красавицу в гущу танцующих. Мы затоптались в полуметре друг от друга. Кажется, я ей глянулся, несмотря на то, что был в повседневной клетчатой рубашке и штанах могилевского пошива.

— Брат не обидится? — кивнул я. — Один стоит.

Она рассмеялась, отрицательно покачала головой.

Мне б задать еще несколько зондирующих вопросов, но тут к нам нахально присоединилась пара, потом еще и еще. Кружочек стал кругом, в центре которого лихо отплясывали добры молодцы в стройотрядовских робах.

Я улыбался, делал знаки — мол, что поделаешь, и она улыбалась в ответ, согласно кивала: понятно, чего уж тут. Нет, я ей определенно нравился.

Танец кончился. Начиналась новая фаза несложных танцевальных отношений.

Я бесцеремонно отвел руку как бы выросшего из асфальта «долларового» мальчика, взял под руку Светлану (она так назвалась) и сказал оцепеневшему претенденту:

— Света — моя кузина. Не вздумай хулиганить — наших здесь много.

Парень отошел молча.

Проследив за ним, увидел, как он показал на меня кивком мрачнейшим типам, которые ошиваются на всех площадках и жаждут одного — подраться. При этом результат их не волнует. Главное — участвовать!

Самое время сниматься с якоря и поднимать паруса.

— А не повосхищаться ли нам видами ночного моря? — задал я риторический вопрос.

Через минуту мы шагали по аллее в сторону крутого обрыва, с которого можно любоваться пейзажами, а заодно и загреметь, если оступишься. У кромки обрыва девушки, с которыми хаживал сюда, старались держаться покрепче за мой локоть, а я использовал это для демонстрации своего мужского бесстрашия перед бездной.

На полпути к цели схватил Свету за руку, нырнул с ней в кусты.

— Куда? Не хочу! — дернулась она. Я держал крепко.

— С той стороны луна плохо видна, — сказал неубедительно.

— Но нет луны! — справедливо заметила Света, продолжая вырываться.

Мы выскочили на параллельную аллею. Оглянулся. Никого. Отпустил руку.

— Больше не буду.

Она потирала кисть и не решалась идти дальше.

Я изобразил на лице искреннее раскаяние и пообещал голосом пай-мальчика;

— Честное благородное!

Мы остановились на краю обрыва. Слева и справа нас закрывали от людского глаза кусты. Кустарник рос и на склоне, у подножия которого начиналась территория порта. Там громыхало, посвистывало, скрежетало. Мерцали огоньки. Луны действительно не было. Тем лучше.

— Это — судоремонтный, — резвым голосом экскурсовода объяснял я, указывая на строения правой рукой, а левой пытаясь как можно незаметней обнять прекрасные плечи. — Это — маяк. Там — первый причал. Холодильник. «Красные» склады...

— Ты всегда такой? — прокурорским голосом спросила Света, сдергивая мою руку.

— Какой?

— Шустрый.

— А что?

— А то. Обниматься спешишь, будто на поезд торопишься.

— В общем, ты недалека от истины, — вздохнул я. — Но интересно получается... На танцах можно, а тут...

Сзади совсем неделикатно кашлянули, прервав таким образом нашу светскую беседу.

Оглянулся. Нашли все же! Ого! Полдюжины! Впереди общественным обвинителем возвышался «долларовый».

— Девушка, удались! — предложил один из танцевальных инквизиторов с бицепсами Поддубного.

Света вцепилась в мою руку.

— Сейчас закричу! — пригрозила она. — Что это все значит?

— Ты нам не нужна. Желаем с ним побеседовать, — усмехнулся «долларовый».

— Девушка! — с угрозой повторил сателлит «долларового».

— Э, Светунчик, — освободил бережно руку, — это мои детсадовские друзья. Груз воспоминаний тяготит их.

Света колебалась недолго. Крепко обняла меня и чуть слышно шепнула:

— Я за милицией.

Пришлось чмокнуть ее в лоб, благословляя на подвиг.

Она прошла между расступившимися храбрецами и исчезла в темноте. Мне стало любопытно, как долго будет спешить помощь. Превращение в ромштекс длится гораздо быстрее.

— Судя по всему, — медленно отступая к кромке обрыва, констатировал я, — намечается классика — семеро на одного. О-опытные ребятишки подрастают в нашем городе. Я ж предупреждал! — восторженно заорал я. — Наши идут!

Наемники и «долларовый» невольно посмотрели в сторону указующего перста.

Прыжок! Я исчез.

Ловко сворачивая на невидимых сверху, но хорошо знакомых мне поворотах тропинки, то подпрыгивая, то придерживаясь за ветви кустов, кубарем скатился с обрыва, тормознул у деревца, крепко обхватив ствол.

Сверху донеслись испуганные голоса:

— Загремел!

— Атас!

Они исчезли, а на смену, заливаясь соловьями, к обрыву подбежали вызванные Светой охранники правопорядка. Их уже не видел — быстро шагал по территории судостроительного завода к забору порта. Приходилось торопиться — смена начиналась в девять.

Перелез через забор по предусмотрительно подставленным кем-то ящикам, пропыхтел по вязкому песку пляжа, пересек площадку, на которой сохли тюки индийской мешковины, свернул влево, оставил позади мастерские, справа — седьмой и восьмой причалы, где, я знал, вкалывала на генгрузе моя бывшая бригада, помчался по дороге, ведущей из порта.

Спешил на свою новую роботу.

В дежурной комнате дневная смена передавала дела заступавшей ночной, то есть, в данном случае, моей.

Замер у двери, посмотрел в щелку.

Инспекторы, все в серых блузах, смена напротив смены, сидели по обеим сторонам составленных в ряд тяжелых письменных столов, обменивались папками с документами.

Старший смены, Володя Тарасов, сидел во главе собрания, заглядывая в листок, зачитывал по порядку.

— Восьмой причал. Кобец.

Инспектор, докладывавший обстановку, передал Кобцу папку.

Тут, пригибаясь, вошел я, стараясь держаться поближе к вешалке на ножках, на которой гроздьями висели фуражки с зелеными околышами.

— Хорунжий! — нахмурился Тарасов. — Девятый причал. Почему опаздываешь?

— Кто? Я? Ничего подобного. Как раз вовремя поспел.

— А он опять прямо с танцев, — чмыхнул в нос Кобец. — Пора на профсобрании ставить вопрос о его срочной женитьбе.

Под смешок присутствовавших, усевшись на свой стул рядом с Никитиным, принял панку, заглянул в нее.

— Хорунжий, — сказал Тарасов, — после пересменки пойдешь не на причал, а на досмотр с Никитиным. На семнадцатом складе бой бренди. Продолжаем. Десятый причал...

После передачи судовых погрузочных документов Тарасов зачитал несколько информаций Главного Таможенного Управления.

— Руководство напоминает, что в связи с работой на проходной возрастает необходимость изучения второго и третьего языков. Серопян! Вы знаете почти все языки Ближнего Востока, но, работая с новозеландцем...

— Слушайте, я не виноват, что он доллары в рот засунул! — вскинулся смуглый Серопян. — Что-то такое по-английски говорит, а что — непонятно.

Тарасов продолжал:

— Все равно обязаны посещать курсы английского. Тем более, что сами пожелали учить его. Далее... Наше внимание обращают на опасность работы в трюмах траулеров. Рыбная мука разлагается и выделяет токсичный газ. При досмотре таких трюмов работать в противогазах. Пересменка закончена. Все по местам. Хорунжий, не забудь папку с бланками. Вечно приходится напоминать.

Я чертыхнулся про себя. Единственный раз забыл, а второй раз при всех напоминают!

Шагал с Никитиным к громаде многоярусного восемнадцатого склада, вспоминал Свету. До конца танцев почти два часа. С кем она сейчас?

— Доиграешься, Юрка, что начальство на аттестации тебе фитиль вставит. Стажерский срок ведь не закончился. Где твой галстук? Фуражку надень! Почему фуражку под мышкой носишь?

— Не люблю лишний раз гербом козырять.

Все же я вынул из кармана галстук, нацепил на форменную блузу, нахлобучил фуражку. Не мог сознаться, что стеснялся носить форму, дававшую большие права в порту.

— Да надень ее как следует! Носишь, как уркаган — лица не видать.

— Ох, и зануда ты, Володька! — покосился я на орлиный профиль. — Как тебя жена терпит?

— Юрка, привет! — поздоровался дядя Миша, старый швартовщик. — Тю! Ты в таможне? Когда успел?

— Когда, когда... Газеты читать надо. Указ был специальный.

Мы пожали друг другу руки. Никитин, не останавливаясь, шагал далее.

— Ну, как дела на границе? Бдишь?

— Бдю. Граница на замке, — подмигнул я. — Идите во-он тем леском. Побегу. Работа.

Мы еще раз пожали руки, и я поспешил присоединиться к недовольному Никитину. Некоторое время он молчал, но вскоре заговорил раздраженно, резко:

— Юра, я, как твой официальный наставник, напоминаю — ты давно не грузчик, а лицо официальное, скоро будешь работать в системе Внешней Торговли. Знакомых у тебя много, но останавливаться и болтать с каждым... Веди себя серьезнее!

Я слушал, поддакивал и думал о своем. Если б не случай, не стал бы таможенником, и кое-кто из бригады не советовал. А уборщик территории с недвусмысленной фамилией Тупицкий нехорошо засмеялся и как-то путано намекнул, что был-де уже какой-то таможенник, которому кто-то когда-то отбил печень за излишнюю ретивость...

Подонков типа Тупицкого я не боялся, знал, что это народ трусливый, двуличный, но понимал, что служба на границе — не мед и порой опасна.

Мы подошли к восемнадцатому складу.

Меня все время не покидало ощущение, будто я сачкую. Пришел вот на работу, должен, как прежде, потеть, рвать пупок, а вместо этого — хожу, разговариваю... Чудно!

Едва остановились на лестничной площадке третьего этажа и нажали кнопку звонка, как дверь, обитая железом, открылась, и мрачный, неразговорчивый магазинер повел нас по гулкому помещению в угол к столу, где лежала документация.

Сегодня списывали разбитые, треснувшие бутылки бренди. Посуда стояла всюду — на столе, на ящиках, на стеллажах. Остро пахло спиртным.

Никитин уселся за стол, излишне придирчиво, на мой взгляд, проверил документацию, что-то подсчитал на клочке сепарационной бумаги.

— Все точно, все сходится, проверяли, — маялся рядом заведующий складом.

Я посмотрел на магазинера, на двух грузчиков, шептавшихся в углу, почуял неладное.

— Слишком много боя, — заметил Никитин. — Один трюм разгрузили, а убытков — целый грузовик.

— Форс-мажорные обстоятельства, — проскрипел завскладом. — Море шутить не любит.

— Где второй помощник?

— Сейчас придет.

И точно — раздался звонок, лампочка над дверью зажглась, магазинер поспешил впустить второго, то есть, грузового помощника, с судна которого выгружалось бренди.

Пока Никитин, второй и завскладом договаривались о процедуре контроля, я неторопливо обошел помещение и под горящими взглядами грузчиков и магазинера извлек из разных закоулков несколько целехоньких бутылок.

— Это что значит? — взвился Никитин,

Последовал разговор на повышенных тонах, затем — повторный досмотр склада.

— В следующий раз, — пригрозил Никитин, — милицию вызову!

— Да это не в нашу смену, — трясся от страха магазинер. — Мы только заступили.

Никитин махнул рукой помрачневшим грузчикам:

— Начинайте.

Грузчики с похоронными физиономиями брали бутылки, выливали остатки на решетку сточного люка, складывали бой в деревянные ящики.

Никитин, второй и завскладом считали, а я вышел из помещения, спустился по лестнице, прошел через первый этаж, где высились штабеля алюминиевых чушек, грядами лежали огромные скаты, пирамидками выстроились бочки с маслинами, прошел коридорчиком и оказался на площадке между железнодорожной колеей, на которой стоял состав, и стеной склада. Здесь был телефон, имеющий выход в город. Отсюда я часто звонил своим девчонкам...

В иллюминатор бара заглядывала полная бледная луна. Под ней, сливаясь с чернотой неба, искрилось влажно дышащее море. Старик «Амур» — угловатые формы, запутанные ходы-переходы, просторные каюты — скользил по зыбкому простору, оставляя за собой бесконечную ленту тающей дороги.

Луна была хорошо видна стоявшему за стойкой Морозову. На его лице застыла дежурная улыбка, похожая на оскал. Выпуклые глаза начинающего лысеть бармена были холодны, а в них — вечная злоба.

Чего, спрашивается, радоваться, если радиограмма от Ильяшенко до сих пор не получена, и теперь надо ломать голову над судьбой крупнейшей партии золотых монет?

«Что-то определенно не то, — нервничал Морозов, протирая стаканы. — Склероза у Ильяшенко не намечалось, а радиограммы нет».

Он наливал клиентам напитки, смешивал коктейли, откупоривал оранжад и кока-колу, отсчитывал сдачу, переводил неустойчивую валюту в более расхожую, иногда посматривал на себя в зеркало, висевшее между иллюминаторами.

«Ну, дашь мне двадцать пять? Волосы на пределе, уши торчат, морда змеиная...»

Он запирал двери бара, когда из-за поворота возник Кучерявый, второй механик «Амура». По его налитым кровью глазам и неверной походке Морозов легко определил степень опьянения.