Читаем Грани жизни онлайн бесплатно

Летом пятьдесят восьмого года липы на заводском дворе расцвели невиданно пышным и щедрым цветом. Привезенные пять лет назад прямо из лесу вместе с тяжелыми комами родной земли, липы пустили корни в недрах московской заводской аллеи. Словно исподволь приживаясь к новой почве, деревья вначале робко поднимали свои верхушки и скупо выпускали новые ветки. А теперь, как бы гордясь, что уже накрепко породнились с этой заводской землей, деревья смело выпрямили стволы и со всех сторон размахнулись новыми ветвями, обильной листвой и бело-золотистыми крошечными полузонтиками соцветий. Полуденный ветерок слегка колыхал эти воздушные цветущие навесы, и нежно-горьковатый аромат липового цвета веял над заводской аллеей.

Прочные железные диваны — изделия заводских кузнецов — стройными рядами белели по обе стороны длинной аллеи — от ворот проходной до нового, сверкающего, как огромный фонарь, высокого здания сборочного цеха.

Выйдя после обеда из столовой, начальник сборки Степан Ильич Соснин, как всегда, направился к дивану под раскидистой липой. По давней привычке, еще с молодых лет, он за обедом не засиживался. Поэтому полчаса верных оставалось у него, чтобы посидеть в тени аллеи, почитать газету, накоротке перекинуться словом о последних заводских новостях.

Наклонив к плечу лобастую, с сивыми редеющими волосами голову, Степан Ильич посидел несколько минут в позе отдыхающего человека. Прижавшись широкой спиной к дивану и раскинув сильные, мускулистые руки, он теперь частенько размышлял о недалеком будущем, когда уйдет на пенсию. Зарабатывал он хорошо, много раз его премировали, писали о нем в газетах, на заводе его все уважали не только как старожила, но и как одного из «первооснователей». Ничего удивительного не было в том, что ему на шестьдесят втором году жизни еще не хотелось уходить на покой и жить просто, по-стариковски. Здоровье у него было крепкое, хотя и довелось ему, начиная с гражданской, воевать на всех фронтах, считая и Великую Отечественную…

В молодые годы Степан Ильич работал подручным у хозяина кузнечно-слесарной мастерской, здесь же, на бывшей тогда захудалой окраине старой Москвы. Осенью семнадцатого года мастерскую национализировали.

В восемнадцатом году она стала выполнять заказы Красной Армии: разное мелкое оборудование для казарменного хозяйства, а также, котелки, ложки, кружки.

В гражданскую войну мастерская расширилась и стала называться государственным заводом, где уже делали добротные тачанки для конницы. Проносился Степан Соснин на этих тачанках по разным фронтам, знавал Ворошилова, Фрунзе, Буденного, Блюхера, многих замечательных советских полководцев и командиров, у которых было чему поучиться. На фронте вступил в партию, бывал во многих боях и опасных переделках. После гражданской войны Степан Соснин вернулся на свою московскую окраину. Из всех своих «корешков» застал только одного Николашу Мельникова. Встреча друзей была тем более радостной, что их родное трудовое место — «хоть и мал кораблик, а все вперед идет» — теперь называлось Завод металлических изделий имени Великого Октября.

В годы первых пятилеток завод бурно строился, расширялся, преобразуя стародавние московские переулки и тупички в просторы заводской территории.

В июле грозного сорок первого оба друга пошли в народное ополчение. В сорок третьем Николай Мельников был убит, а в сорок четвертом Степан Соснин вернулся домой. Оправившись после фронтовых ранений, он, будто голодный, накинулся на работу.

Завод постепенно переходил к заказам мирного времени, а всеобщее воодушевление придавало выполнению каждого дела удивительную быстроту. Еще никогда не была работа так сладка и дорога, как в победные дни первой послевоенной пятилетки.

Сыновья, дочери, зятья и невестки Степана Ильича одно время говорили, что посещение внучат этим «сверхдеятельным дедом» равносильно, пожалуй, чрезвычайному происшествию. Степан Ильич по-своему огрызался на эти упреки: «А ну-ка, сообразите, что лучше — являлся бы к вам каждодневно рыхлый старичок, чтобы, еле передвигая ноги, возиться с внучатками? И тогда за кем смотреть — за детишками или за слабеньким дедушкой?.. Но у вас, благодарение судьбе, таких беспокойств нету: вы, мои голубчики, отлично знаете, что ваш старик увлечен работой не меньше молодого и может еще пользу приносить партии и народу. И второй вариант вам всем куда больше нравится, чем первый, — верно?..»

Так иногда вспоминались Степану Ильичу разные события и случаи его обыкновенной рабочей биографии, — возможно, уже появились у него стариковские привычки.

Пережитое, испытанное — длиннейшая вереница дней, дел, дорог, забот, надежд и мечтаний, — все дальше уходило в безвозвратное прошлое. А то, что еще предстояло ему сделать, уже располагалось на коротком отрезке жизненного пути. Поэтому каждый день будто поднимался для него в цене и требовал для себя полной и безотказной отдачи сил и мыслей. В молодости иногда что-то и отложишь — до завтра или вот, мол, через недельку успеется. А теперь к самому себе придираешься: имеешь ли ты право что-нибудь откладывать или медлить с исполнением? Ты, многоопытный, «первооснователь», старейший из старожилов, попробуй-ка, отступи! Или попробуй-ка что-то не понять, не уловить, не подхватить вовремя! Ага! Небось, сердце сразу защемит: куда, мол, он годится, опыт твоих десятилетий? А на покой ох как неохота уходить!

Вспоминая сегодняшний разговор за обедом с одним из заводских стариков, Степан Ильич развернул было газету. Вдруг что-то нежно щекотнуло его лоб и упало на грудь — распустившийся всеми своими крохотными чашечками бело-золотистый полузонтик липы!.. Степан Ильич улыбнулся, положил его на ладонь и вдохнул медвяный аромат — липа, липовый чай, липовый мед!

Память, будто обрадовавшись, опять накидала перед ним целый ворох каких-то беглых воспоминаний…

В начале пятидесятых годов собралась в редакции заводской многотиражки комиссия по озеленению заводской территории. Были рассмотрены разные планы и предложения, которые тут же оспорил самый молодой из членов комиссии, Петя, сын его покойного друга, Николаши Мельникова. Пете тогда еще и восемнадцати не исполнилось. После окончания десятилетки он проходил практику ученичества на заводе. Однако на комиссии выступал настолько практично и остроумно, что все согласились с его деловыми предложениями.

Рабочему человеку в обеденный перерыв весной и летом нужна прежде всего тень, надежная тень от хорошего дерева, чтобы посидеть, отдохнуть, почитать, когда в тени свежим ветерком обдувает. Какие же деревья посадить? Пожалуйста!.. — Чудесное, доброе дерево — липа. Уже весна прошла, уже лето в разгаре, и многие деревья даже начинают потихоньку желтеть и осыпаться. А липа, цветущая в июле, вся покрыта своими бело-золотыми сережками и стоит, милая и нарядная, как невеста. Хорошим соседом липы, как далее убеждал Петя, будет клен. К осени его широкие, лапчатые листья будут пламенеть, как красные звезды. Так своим неторопливым молодым баском расписал он картину будущей озелененной заводской аллеи. В тот весенний вечер всем захотелось, чтобы скорее появилась эта аллея. И вот она!.. Всего пять-шесть лет прошло, а кроны деревьев, привезенных из подмосковных лесов, уже сомкнулись; небо, близкое и родное, голубеет сквозь зеленые узоры — сердцевидные листья липы и остроуглые, лапчатые — клена. Узорная и уже достаточно широкая тень охватывает тебя всего вместе с кованым диваном, который прочно вонзил в землю свои львиные лапы. Да, хорош здесь отдых, и кто не знает, что главным закоперщиком всего был Петя Мельников! Кто ни придет на завод, обязательно похвалит главную аллею, а каждый местный человек при этом непременно с благодарностью упомянет о Пете.

Читая газету, Степан Ильич и сейчас помнил о Пете Мельникове: его медлительный молодой басок, то приближаясь, то отдаляясь, слышался где-то поблизости. Прохаживаясь по боковой аллейке, что тянулась от входа в конструкторскую, Петя вполголоса разговаривал с кем-то.

«Ну, ясно… с закадычным дружком своим наш секретарь комсомола что-то обсуждает», — с улыбкой подумал Степан Ильич, услышав мягкий тенорок Гриши Линева, одного из лучших слесарей механического цеха.

— Что-то сложно получается… и как-то необычно, — сомневающимся тоном говорил, Гриша.

— Сложность эта, уверяю тебя, кажущаяся, — возразил Петя упрямо. — А если взглянуть на это с точки зрения нашей современности…

«О чем они спорят?», — подумал Степан Ильич и вдруг сразу увидел обоих на повороте.

Гриша, широкоплечий, выше среднего роста юноша спортсменской выправки, выйдя на главную аллею, приостановился. Потирая загорелой рукой круглую остриженную голову, похожую на коричневый плюшевый шар, Гриша произнес:

— И все-таки почему именно мы должны заниматься этим очень ответственным делом?

— Потому что именно мы об этой проблеме задумались.

— Н-ну, все-таки, Петька, как-то необычно… а то и рискованно.

— Да неужели? — иронически усмехнулся Петя. — Не остановить ли нам сейчас кого-нибудь вот здесь же, на главной аллее? Мы, знаете ли, кое-что надумали, но… боимся рисковать… гм… так не примете ли вы наш замысел?..

— Ну, уж только не это!.. — сердито фыркнул Гриша. — Еще поговорим, ладно.

Гриша пошел к себе в механический цех, а Петя с той же загадочной улыбкой посмотрел ему вслед. Удивительно, думалось Степану Ильичу, до чего он походил на отца: будто оживший Николаша Мельников! Медленно, так же, как отец, слегка запинаясь от раздумья, шагал он по асфальту. Такая же, что у отца в молодости, тонкая высокая фигура и худощавое лицо хрупкого овала, те же густые темно-русые брови, будто отяжеляющие собой чистый покатый лоб, та же манера сжимать губы. Только взгляд его серых с синевой глаз более смелый, пристальный, чем у отца. Николаша в молодости был поначалу робковат и нескладен. Не было у него к тому же высшего образования, как у сына, не было и раннего опыта с юных лет включиться в жизнь большого, хорошо оснащенного завода.

Шагая навстречу Соснину, Петя Мельников еще раз смешно запнулся и, подняв голову, увидел Степана Ильича, ласково улыбнулся ему, как привык с детства.

— О чем-то это ты с Гришей спорил? — спросил Степан Ильич. — Мне даже интересно стало.

— Да… действительно, вопрос очень интересный, — с серьезной улыбкой сказал Петя.

Он с минуту посмотрел вверх на цветущие ветки липы.

— Вам, Степан Ильич, конечно, все скоро будет известно, а сейчас разрешите вас спросить: когда у нас на заводе начнется конструирование нашей первой автоматической линии?

— Да как тебе сказать… — задумчиво помедлив, отвечал Степан Ильич. — Разработка первоначальных планов уже начата, но… сам понимаешь, дело чрезвычайно ответственное, зрелого решения требует.

— А я не о том хочу спросить, Степан Ильич, долго или скоро дело это будет продвигаться вперед. У меня, если можно так выразиться, возникло встречное предложение… и касается оно работы нашей будущей линии… прямо-таки с первых же ее шагов.

— Поясни конкретно, пожалуйста, Петя. Кстати, у нас еще есть несколько минут… Так в чем же заключается твое встречное предложение?

— Оно касается самого предмета нашей будущей автоматической — узла «Д», как он обозначается всегда в машине В-С, «ворсовальная Сковородина».

— А что? — несколько иронически спросил Соснин. — По-твоему, мы, руководство завода, не тот предмет для автоматики выбрали?

— Абсолютно верно выбрали, — ответил Петя. — Но обязательно ли следует отсюда, что узел «Д» должен пройти свое второе рождение именно в том виде, как он есть сейчас?

— Хм, вопрос несколько неожиданный, уважаемый секретарь комсомола. Откуда, скажи, у тебя самого появилась эта мысль?

— Под влиянием нашей заводской общественности и… наших трех спутников. — И лицо Пети Мельникова вдруг озарилось такой мечтательно-счастливой улыбкой, что Степан Ильич даже засмеялся.

— Ну, секретарь комсомола, ты умеешь, вижу я, раздразнить любопытство даже и у нас, бывалых и старых людей. Но сейчас разговор, похоже, у нас с тобой прерывается на самом интересном месте. Заходи-ка ты ко мне в партком после работы… а?

— С удовольствием, Степан Ильич! — просиял Петя.

Смена уже кончилась, когда кто-то с улицы дробно постучал в раму окна. Степан Ильич удивленно поднялся из-за стола. Зная точность Пети, парторг именно для него зашел в партком, но зачем Мельникову понадобилось стучать в окно с улицы?

— Ты, Петя? — спросил парторг, но нежный голосок шаловливо ответил с улицы:

— Нет, это я… Галина Сковородина!

Девичье лицо заглянуло в комнату. Все в этом лице улыбалось и сверкало — от пушистой прядки темно-каштановых волос над черными жгутиками бровей и до блеска белых зубов, прелестно закругленных, будто по заказу, как отметил про себя Соснин.

— Здравствуйте, Степан Ильич! — прозвенел голосок. — Простите, я только на секунду… Петя Мельников уже был у вас?

— Еще нет… вот ожидаю.

— Ах! Мне он очень-очень нужен!.. Я вас умоляю, скажите Пете, что я буду ждать его… н-ну, где же… ах, лучше всего на диване в заводской аллее! — И Галина Сковородина, еще просительно прощебетав что-то, отошла от окна.

Степан Ильич видел, как она легкими движениями рук все оправляла на — себе: то широкую, как абажур, юбку, то. блузку с открытым воротом, то лакированную сумочку, которую она то прижимала к себе, то, как бы совсем забыв о ней, оставляла висеть на руке. Казалось, особенное значение придавала Галина своей довольно длинной и красивой косе, перевязанной маленьким красным бантиком, который алел, как крошечная гвоздичка. Галина то перебрасывала косу с одного плеча на другое, то опять свободно оставляла ее на спине. При этом Галина все время смотрела в зеркальце, качая головой и улыбаясь своему отражению.

«Ну, девка с красотой своей совсем замучилась!»— с иронией и досадой подумал Степан Ильич и вдруг вспомнил свою Варю, когда она была его невестой. Как ей, кареглазой, миловидной, хотелось в свободный свой вечер выглядеть понарядней, а вот негде было взять!..