Читаем Град Екатерины онлайн бесплатно

Над излучиной реки парил огромный старый коршун. Ветер подхватывал его и носил кругами над замершей землей. Под ним расстилались пустота и белое безмолвие бесконечного пространства. Река, петляя, разрезала береговыми скалами темно-зеленую опушку земли. Куда ни кинь взор, единый, не нарушающийся веками знакомый рисунок существовал сам по себе, жил, не изменяясь и не желая изменяться. Только времена года одевали его в разные одежды, да день с ночью передавали из рук в руки, меняя до неузнаваемости. Коршун закончил круг и, поймав встречный поток воздуха, завис на месте. Зоркие глаза высматривали добычу. Вот стайка рябчиков выпорхнула из-за деревьев на поросшую кустами просеку в поисках опавших ягод. Коршун опустился пониже и приготовился к атаке. В этот момент он заметил какое-то движение вверху справа и едва успел уйти от молодого сапсана, увидел только промелькнувшие рядом с головой крепкие когти непрошеного гостя, которые на лету легко могли бы оторвать голову взрослому тетереву. Коршун рванул в сторону и услышал свист крыльев набиравшего высоту наглого незнакомца. Сапсан задержался на мгновенье в верхней точке и опрокинулся вниз на жертву, превосходившую его по размерам в несколько раз. Коршун успел перевернуться в воздухе и выставил вперед на обидчика свои огромные когти. Сапсан, сделав крутой вираж, ушел вниз, в сторону скал. Это и спасло обоих от неминуемой схватки, из которой живым, скорее всего, вышел бы только один. Коршун, позабыв про рябчиков, поспешил к лесу, домой. Он был слишком опытен и знал, что это не последняя встреча. Знал он и то, что молодой нахал не отступится от притязаний на его угодья, если не задать ему хорошей трепки. Но сапсан не ворона и даже не молодой коршун-несмышленыш. В глазах до сих пор стояли его когти, промелькнувшие мимо головы с такой скоростью, с какой коршуны никогда не летают. Старый начал спускаться вниз, и пространство вокруг стало сужаться, пока не приняло наконец размеров гнезда…

Зима в Тобольске в январе 1721 года стояла морозная. Хорошо, что ветра декабрьские всю силу свою выдохнули и замерли. После Нового года установилось затишье, только нет-нет да налетит вдруг ветерок, приподнимет поземку и исчезнет, как не бывало. В такую погоду и в карауле не в пример легче стоять, и строевой муштрой заниматься. А уж землю-то под новый нужник копать уж куда как легче. Хотя копать, конечно же, лучше летом. Да летом вроде и собирались. Но в армии не надо ведь, чтобы служили. В армии надо, чтобы мучились. А солдату в его жизни нелегкой любая помощь впору. Даже безветрие при рытье ямы зимой. А тут еще и от земли, прогретой большим костровищем, шел пар, и даже как-то чудно казалось: зима вокруг, а земля парит, как в летнее пекло. Хорошо. Да и передых объявили. Да и ужин не за горами. А на ужин, разведка донесла, гороховая каша с требухой. Одним словом, все крошки в ложку.

Заструился разговор, посветлели лица, послышались первые смешки. Побалагурили маленько, и незаметно так, будто дорога неожиданный поворот делает, свернули на вечное, наболевшее. Слово взял Андрюха Журавлев, молодой статный солдат. Он снял шапку, взъерошил черные кудри, водрузил шапку на место и, сверкнув синими глазами, заговорил:

— До весны дождаться и рвануть. Чай, с голоду не помрешь. А по лесным-то дорожкам богатеньких мно-ого ездют. Успевай поворачивайся. А там как Господь на душу положит. Случится фарт — разжиться деньгой да айда в Сибирь. Места там много, не найдут. Да и жить себе, поживать вольно.

— А если найдут или, предположим, нарвешься на лихого кого, — в противовес ему вставил слово курносый сосед, — сам тебе все косточки пересчитает.

Андрюха отмахнулся:

— А ты, Земцов, завсегда так. У тебя на все один ответ — ежели да кабы… Ты вот в нужник этот не ходи потом.

— Почему это не ходи? — удивился Земцов.

— А вдруг провалишься?

Солдаты дружно рассмеялись. Земцов тоже улыбнулся.

— И ночью не спи, — подхватил другой солдат.

Земцов вопрошающе посмотрел на него:

— Почему это не спи?

— А вдруг помрешь во сне!

Все снова закатились от смеха.

— Да ну вас, — отмахнулся Земцов и задумался о чем-то.

— А куды лучше рвануть-то, а, Андрюха? — спросил тот же солдат.

— Да хоть под Невьянск, хоть на Каму. А то, глядишь, и на Волгу.

— Эка хватил, на Волгу!

— Да куды ноги понесут, только бы не здесь под унтером в дерьме копаться.

— Да уж. Волков бояться — с козлами жить.

— Молодец Иван, — похвалил Андрюха сметливого сослуживца. — В точку попал!

Около служивых начал крутиться солдат по прозвищу Сморчок. Маленький, тщедушный мужичок со злым взглядом свинячьих глазенок. Андрюха подозрительно глянул на него и окликнул:

— Эй, Сморчок! Ты чего тут уши греешь?

— Кому Сморчок, а кому Елпидифор Дормидонтыч! — огрызнулся тот.

— Сопля ты куриная, подь отсель, пока не вытянул, — строго сказал Андрюха.

Сморчок сделал неприличный жест и убежал прочь. Солдаты заулюлюкали ему вдогонку.

— Да, братцы, полк наш без Сморчка что деревня без дурачка!

Солдатский смех стал еще сильнее. Тут, как черт из табакерки, появился унтер.

— Хватит байки травить. А ну вставайте да за лопаты. Неча мне тут рассиживать! — Подождал, пока солдаты не принялись за работу. — В Уктус приехал новый Горный начальник, капитан Татищев. Говорят, шибко строгий. И то хорошо! Снимет с вас стружку-то. Завтра отправитесь к нему, бездельники! Послужите. Хватит здесь даром хлеб жрать!

В кабинете Татищева[1] в этот вечер засиделись допоздна. Вся Уктусская слобода давно уже видела первые сны, а в здании Горного управления Василий Никитич и его соратники, берг-мейстер Иван Иванович Блюэр и берг-фогт Иван Федорович Патрушев, занимались делами, которых накопилось невпроворот. Ну, заодно и ужинали.

Татищев повернулся к Патрушеву:

— Я, тебе, Иван Федорович, вот что скажу: коли велено государем взять под надзор все уральские заводы, так и надо взять! А главное — расшевелить это «горное царство» местных заводчиков да разобраться, что тут у них к чему. Вот Демидовы: в Берг-коллегии нет ничего об их заводах. Какова их действительная мощь, исходя из чего они ставят цену? Продают только казне или еще кому? Почему десятину в казну не платят? Чего ждать от них? Берг-коллегия уже пыталась разведать. Сначала через тобольскую канцелярию Сибирского генерал-губернатора. Канцелярия ни гугу. Затем был здесь сенатский кабинет-курьер Голенищев-Кутузов. Но Демидов отнесся к нему безо всякого почтения и, как говорится, «учинился противен, ведомостей не дал и уехал с заводов в Санкт-Петербурх».

Патрушев согласно закивал:

— Да, помню, помню, было. Так ты чего хочешь, Василь Никитич? У Демидовых мошна большая, на всех хватит…

— Да, всех и вся они к рукам прибрали. Но мы на то сюда и посланы, чтобы порядок навести. И наведем! Что скажешь? — не унимался Татищев.

— Мне дожить бы спокойно, сколько Господь отвел, да я бы и этому был рад. На то, чтобы горы сворачивать, у меня силенок уже нет.

— Ладно, Патрушев. Я с тебя много не требую. Ты, главное, рядом будь. Мне голова твоя в делах во как нужна. Опыт да совет твой.

— За этим дело не станет.

Патрушев поднялся из-за стола, начал одеваться.

— Пойду я, пожалуй. Что-то нездоровится мне.

— В добрый час, Иван Федорович. Иди, отдыхай. А завтра езжай в Верхнекаменский завод, посмотри, как там. Главное — можно ли там усиление сделать. Проверь, как плотину восстановили. А я днями приеду.

Патрушев попрощался и вышел. Татищев продолжил разговор с Блюэром[2].

— Нас государь сюда прислал. С нас и спрос будет. Что скажешь, Блюэр?

— Да я, Василий Никитич, в административных-то делах не особо сведущ, мне инженерия как-то ближе будет. И вижу я тут разруху премногую. На заводах не припасено ни угля, ни руды, денег нет для найма с воли, мастеровые разбрелись, а наделанное железо не перевезено на пристань и лежит на складах при заводах.

— Да, твоя правда, Иван Иваныч. Излагай, как на твой манер ситуацию исправлять надобно.

Татищев достал из шкафа большую карту и расстелил на столе. Блюэр всмотрелся в нее и продолжил:

— Под Кунгуром руды все в песке и постоянства не имеют. Думаю, выгоднее всего открыть добычу на реке Мулянке. Там залежь и побогаче будет, и ближе к поверхности. Надо только, чтобы за нее плата исправная людям шла.

— Пока своих пошлем, а там, глядишь, и местные подтянутся. А то ведь кто в Сибирь от бывшего горного начальства сбежал, кто от башкирских набегов в страхе живет. Лютуют башкиры.

— А кто бы не испугался, когда на тебя конница дикая летит?!

— Ну да ничего, найдем и на них управу. В Кунгуре и Полевском нужно ставить артиллерийские заслоны. На картечь нарвутся — вмиг охота пропадет набеги делать. Сам лично съезжу, поставлю оборону. Солдат попрошу прислать побольше. Об этом я в Берг-коллегию отпишу. С Тобольского полка днями людей пришлют. Ты мне, Иван Иваныч, скажи по уктусскому заводу.

— Комиссар здешний, Тимофей Бурцев[3], мужик справный, дело знает и любит. Из кожи вон лезет, да что толку-то. В прошлом году и трех тысяч пудов не дали. Домна стоит уж два года. Мощь слабая. Умножения им чинить невозможно. Из-за нехватки воды молоты по нескольку месяцев стоят. Не знаю, что тут и удумать.

Татищев подошел к столу и склонился над картой.

— Вот тут, выше по течению, верстах в семи-десяти, Исеть широкая, полноводная. Думаю здесь место для плотины поискать. Только бы дно из гранит-камня было.

— Эх, у Чудской царицы спросить бы. Она-то уж верно место указала бы, — с усмешкой произнес Блюэр.

Татищев улыбнулся и спросил:

— Ты это о чем, Иван Иваныч? Что за царица такая? Или шутишь ты?

— Да слыхал я, у вогулов предание существует о Царице Чудской, хозяйке здешней. Она и камень, и металл в этих краях стережет. Да не всем открывает. Только тем, кто во благо ее народа, а не себе эти знания берет.

— Хорошая сказка, Блюэр. Давно хочу я к вогулам съездить. Ты ведь знаешь, что историю российскую пишу. А тут такой край, древние традиции. История уральской земли — очень изрядная тема. Заодно и ландскарты новые надобно составлять. Нам этот край обживать. Да и тем, кто за нами придет, все, что мы сделаем, пригодится. Ну, сбил ты меня с мысли-то своей Царицей. Так вот, надо на самом широком месте плотину бить. Да поставить завод на четыре домны да на сорок молотов!

— Эка хватил! На сорок!

— А ты думал! Да чтоб давал в год двести тысяч пудов железа. Самый мощный в России завод! Да что в России — в Европе! Крепость поставим. И будет здесь центр Урала! Город-крепость, город-завод! Вот тогда и Демидовым нос утрем, и всем остальным. А металл наш наипервейшим будет. Чтоб вся Европа перед клеймами уральских мастеров голову склоняла!

— Виват!

— Виват!

Оба подняли бокалы и выпили за будущий город-крепость, за славу российскую.

— Большое дело ты, Василий Никитич, затеял. Осилишь ли?

— Да что я, один? Ты вот есть, Бурцев Тимофей, Иван Патрушев, да еще десяток наберется. Для начала хватит. А главное, с нами Петр Лексеич, государь. С ним-то мы нешто Урал не перевернем?! Все, брат, одолеем. Давай, Иван Иваныч, за государя императора Петра Лексеича, за здравие его!

И снова подняли бокалы. Блюэр встал из-за стола да так и остался стоять в нерешительности. Чуть погодя произнес:

— Спасибо тебе, Василий Никитич, за хлеб-соль. Запозднился я что-то. С тобой время-то как незаметно летит. Вот всегда так. А нам, старикам, супротив вас, молодых, за столом не высидеть. Бывай, что ли, до завтра.

— Да какой ты старик, Иван Иваныч! Ты, конечно, иди, если надо. Я, собственно, не против, только вот… — Татищев, хитро прищурившись, посмотрел на Блюэра.

— Что там еще? — спросил тот, ожидая какого-нибудь подвоха.

— По старинному русскому обычаю…

Блюэр вздохнул и громко хмыкнул:

— Вот же пиявка! Ну, наливай…

Выпив «на посошок», Блюэр оделся и пошел к дверям. Татищев с какими-то бумагами в руках догнал его.

— Посмотри, Иван Иваныч, я тут чертежи будущего завода составил. Окинь, как говорится, опытным взором, может, что от себя присоветуешь. Буду план в Берг-коллегию посылать. Сейчас и займусь.

— От, ты змей, Татищев! Самое вкусное напоследок придержал. Давай уж. А я ведь знаю, почему ты их доселе не показывал.

— Почему же?

— Да пожалел ты меня, старика. Ведь разложи ты их на столе, я б к утру только домой сподобился.

Василий Никитич развел руками. Блюэр ушел. Татищев задул все свечи, кроме одной, сел за стол, взял бумагу, перо и начал писать. Свеча стала гаснуть. Огонек несколько раз вздрогнул, трепыхнулся и погас. Голова как-то сама собой удобно легла на руки…

…Неожиданно комната наполнилась чудным, сказочным светом. Татищев поднял голову и огляделся. Перед ним, в ореоле зеленого сияния, стояла молодая вогулка невиданной красы. Волосы иссиня-черные, на голове затейливая корона из золота и драгоценных уральских камней. Одежда украшена серебром и златом. На пальцах перстни тончайшей работы, но главное — взгляд. Темный густо-зеленый свет струился из глаз красавицы и пронизывал, завораживая и подчиняя. Татищев застыл, пораженный ее красотой, напуганный появлением и околдованный взглядом.

— Кто ты? — только и смог хрипло вымолвить.

— Я — Чудская Царица. Хозяйка этих мест.

— Что хочешь ты от меня? Зачем ты здесь?

— Знаю я, что собираешься ты завод-крепость ставить на Исети-реке. Ищешь место для плотины.

— Откуда тебе это ведомо? Я ведь никому…

— Мне все ведомо. Здесь моя земля и мой народ. И все тайны здесь мне открыты. Я могу помочь тебе.

— Чего ты хочешь?

— Что, одолевают тебя башкиры?

— Да, мешают сильно.

— Они и мой народ притесняют. Построишь крепость, власть свою укрепишь, тогда и с ними управишься. И мне спокойней будет. Я покажу тебе место для плотины, но с одним уговором.

— Слушаю тебя!

— Запрети и своим людям грабить мой народ, убивать мужчин и насиловать женщин. А главное — крепче всего запрети осквернять наши капища, пусть оставят наши святыни в покое.

Татищев, загипнотизированный взглядом Царицы, только и смог выдавить:

— Все исполню, как велишь, — затем подался вперед, пытаясь приблизиться к ней. Она, словно угадав его движение, отошла к двери.

— Иди за мной, — и исчезла за дверью.