Читаем Горшок черного проса онлайн бесплатно

30 апреля, 1937 года Найденов проснулся раньше обычного. Впрочем, жена не спала и, когда он осторожно убрал ее руку со своего плеча, прижалась к нему щекой:

— Вася…

— Что?

— Ты… ты не передумал? — В голосе надежда и тревога. — Ты не передумал? Это правда?

— Да, — сказал он коротко и встал, скрипнув нарами. В землянке сумеречно, но еще нехолодно: ночь была теплая и безветренная — не выстудило. Найденов глотнул воды из берестяного туеска, накинул кожух и вышел. Вокруг землянки на десятки километров лесное море. По-звериному выгнули полосатые спины горные хребты. Тишина вековая. Безлюдье. И где-то далеко-далеко на востоке — Амур…

Далее в полнеба зарево рассвета, и поэтому изломистые вершины горного хребта казались неестественно розовыми, фиолетовыми, местами палевыми. В дремотной онемелости горных распадков курились туманы. Замер в безветрии березняк на пологом склоне сопки. Наконец-то и в этот забытый богом уголок пришла запоздалая весна. Душу тревожили терпкие смоляные запахи. Ночью Найденова вдруг разбудило гоготание гусиных стай…

Обычно после затяжной, буранной зимы весна приносила некоторое разнообразие. Дольше светило солнце, не надо коротать унылые вечера в землянке при тусклой свече или керосиновой лампе. И утром можно было гораздо раньше заняться хозяйством. По горной речке начинал подниматься на нерест ленок, а вслед за ним — хариус и таймень. Прибавлялось забот и на огороде, который раскорчевали поблизости от землянки на южном склоне горной гряды. За эти годы Найденов с помощью жены создал образцовое хозяйство.

Сначала они расчистили несколько нешироких просек в березняке. Затем перекатили, где могли, камни, натаскали мешками и берестяными туесками земли из окрестных распадков и ложбин. Чтобы грядки не размывало дождями и вешними водами, Найденов сделал из тонкоствольных лиственниц срубы в виде уступов и выложил камнями стоки. С тех пор у них всегда были в достатке картофель, лук, огурцы и все овощи, семена которых удалось с помощью Жилина, когда-то верного и благодарного Жилина, с трудом достать в Пермском.

Местные жители огородов почти не разбивали: окрестности села были болотистыми, непригодными для землепашества; мужики до начала строительства Комсомольска зарабатывали на жизнь тем, что заготавливали дрова для проходящих вверх и вниз по Амуру пароходов, рыбачили, занимались охотой. Впрочем, в большинстве своем в Пермском, несмотря на оторванность от внешнего мира, жили в достатке: в погребах стояли бочонки с грибами, ягодой, соленой кетой и осетриной, зимой били лосей, медведей, диких кабанов. Хватало у них и сахара, соли, муки, жиров, боеприпасов: все это до гражданской войны завозили летом на лодках, а зимой на нартах купцы. Да, так было совсем недавно… Они торговали еще некоторое время и после войны, но постепенно красные стали брать торговлю под свой контроль, воспрепятствовав таким способом вывозу ценной пушнины за границу.

Весны Найденов ждал еще и потому, что с таянием снегов к нему приходила уверенность: до следующего охотничьего сезона никто не нагрянет в его владения. Охотникам Пермского здесь вообще было делать нечего, так как их угодья простирались по речке Силинке и Пуркулю. Жилин предупредил об этом, и Найденов обосновался юго-западней. Нанайцы, жившие северней, по Горюну, охотились по руслу этой реки, и им незачем было переходить через труднодоступный Баджальский хребет, а затем еще и через Мяо-Чан. Села русских переселенцев и стойбища коренных жителей южнее Пермского располагались главным образом по правому берегу Амура: там были места более богатые зверем и птицей, так как до самого Хомминского озера узким клином вдавалась в северные леса буйная, щедрая Уссурийская тайга. Стойбища Падали, Омми, Болонь на левобережье были далеко и беспокойства не доставляли. Весной полностью прекращалась охота на пушного зверя, а вместе с этим затихала тревога.

Найденов набрал из поленницы дров, достал из-под навеса на растопку бересты и вернулся в землянку. Жена уже встала и оделась. Пока Найденов растапливал печку, сходила с кожаным ведром за водой к ручью.

Поленья весело потрескивали в очаге. Жена поставила на лавку ведро, осторожно подошла сзади и обняла Найденова за плечи:

— Вася…

— Что?

— Значит, мы идем, да?

— Да…

— Что с собой брать?

— Солонины и лепешек на четыре дня. Ну и сахару, конечно, чаю плитку. Котелок положи, кружку. Пойдешь в сапогах и брюках. Перед Комсомольском переоденемся. Надо так сделать, чтобы не помять одежду…

— Я все сделаю. Уложу, что не помнется.

— Два дня идти.

— Я понимаю…

— Достань-ка пару обойм.

— Ты берешь винтовку?

— Да. А что?

— Не знаю, но, может быть, не надо? На люди ведь идем…

— На люди… — Найденов криво усмехнулся и взглянул снисходительно на жену. — Люди! Их-то как раз и следует остерегаться: человек хуже зверя.

— Но…

— Точно. А если оставить в стороне людей, то не надо забывать, что уже проснулись от спячки медведи. Вдруг встретимся? Чем, извините, тогда вас защищать, Наталья Ксаверьевна? Ножом? Смею заверить, это очень неубедительное оружие. Так, на самый крайний случай.

— Я и не подумала, — слабо улыбнулась жена.

Она выдвинула из-под нар плетеную корзину, прикрытую сверху шкурой кабарожки. В корзине лежали обоймы с патронами, Найденов снял со стены винтовку образца 1896 года. Привычным движением вынул затвор, вывернул шомпол, заглянул в ствол. Жена тем временем занялась приготовлением завтрака.

…Они шли тайгой в сторону Комсомольска. Шуршали под ногами обкатанные камни на галечниковых косах горных речушек, потрескивали сухие ветки валежника. Приходилось обходить завалы и осыпи, непролазные заросли кедрового стланика, перебираться по валунам через прозрачные ручьи. Остро пахло багульником. Стучали где-то по деревьям невидимые дятлы. Тайга сбросила дрему.

— Вася, — тронула жена за рукав. — Посмотри!

Они остановились.

По склону крутой сопки, начинаясь где-то в буреломе, бугрились овальные ступени наледи. Каждая ступень имела свои цвета и оттенки — голубоватые, ослепительно белые, желтые, зеленые. Заканчивалась наледь на краю обрыва, и с него свисали огромные бивни сосулек, искрящиеся на солнце.

— Может, передохнем? — предложил Найденов.

— Нет-нет! — запротестовала жена, поправляя рано тронутые сединой волосы. — Я совсем не устала. Я только показать. Пойдем, Вася.

Шагая рядом с женой, перебрасываясь короткими фразами, Найденов не мог не заметить перемен в ней: что-то просыпалось прежнее, напоминающее ту Наташу, которую он встретил впервые в восемнадцатом году. Он видел, как постепенно таяла в ее глазах тоска. Это успокаивало и… тревожило. Тревога была незаметной, за разговором она даже пропадала, а потом возвращалась снова.

Оба они изменились. Пятнадцать лет в тайге сделали свое дело, и в крупном, с окладистой бородой человеке с недоверчивым, тяжелым взглядом вряд ли кто узнал бы теперь некогда стройного, щеголеватого поручика царской армии. Опасности и лишения сделали его цепким, хищно-чутким, угловатым и молчаливым. Изменилась даже походка: стала бесшумной, осторожной.

Он теперь, наверное, был бы уже полковником, а может быть, и генералом, если бы в России в семнадцатом году вдруг все не перевернулось вверх дном — в его России, за которую он, не щадя жизни, дрался на германском фронте, воевал с красными на Урале, на Вятке, под Читой и Иркутском, чуть не погиб на Амуре. Судьбе было угодно, чтобы он остался жив, но поручиком. Навсегда…

Озлобленный, он возненавидел весь мир. Живых и мертвых. Друзей и врагов. Он ненавидел генералов, адмиралов и атаманов, бывших кумиров белого движения, ненавидел Советскую власть, отобравшую у него все: будущее, возможность ходить не прячась, имение, друзей, родителей; ненавидел крестьян приамурских селений, нанайцев и этих, как их, — комсомольцев, приехавших в тридцать втором строить на месте села Пермского город.

Пятнадцать лет, после поражения здесь, на Дальнем Востоке, не смягчили Найденова. Годы лишь развеяли надежды на возвращение белых армий, на помощь заморских союзников, которые были когда-то так щедры…

В этом холодном, не принятом им мире единственный светлый лучик, согревавший его все эти годы, — жена Наташа. Она, не задумываясь, ушла с ним в тайгу. В тяжелые дни бесконечных скитаний, когда они, обходя селения, мокли и мерзли, страдали от голода, Наташа была рядом. Она приводила Найденова в сознание, когда он, с холодными росинками на лбу, метался в полубреду криков, стонов, треска пулеметных очередей, предсмертного конского храпа. Она успокаивала, когда ему чудилось, что рядом погоня. Она, как сестра милосердия, залечивала раны.

Найденов платил такой же преданностью. Только это удерживало его от безумного замысла уйти Амуром, потом побережьем Охотского моря в тундру и дальше — на Чукотку, чтобы через Берингов пролив перебраться на Аляску и, наконец, в Америку. Он знал: Наташа не выдержала бы этого трудного перехода — и навсегда остался здесь, выбрав глухой уголок в отрогах горного хребта.

Он все продумал, учел и взвесил.

В окрестностях Пермского никогда не было боев. И белогвардейские части, и партизанские отряды, и соединения Народно-революционной армии Дальневосточной республики лишь изредка проходили мимо этих мест. Облав, проверок, прочесывания лесов надо было опасаться там, где в свое время происходили военные действия, а они развертывались чаще всего вокруг городов, крупных населенных пунктов, железнодорожных узлов. Именно там могли затаиться после жестоких поражений белых войск уцелевшие, которым оставалось либо мстить новой власти из-за угла, либо ждать удобного случая, чтобы переправиться в Китай или Монголию. Пермское же затерялось в среднем течении Амура, вокруг — ни дорог, ни линий связи. Глушь.

Несколько лет спустя Найденов пожалел о своем выборе с болью и отчаянием человека, крупно проигравшего последнюю роковую ставку. А тогда, во времена еще не развеянных надежд, Пермское казалось наиболее подходящим еще и потому, что жил в этом селе, с самого его краю, Егор Жилин, кряжистый мужик с темным прошлым: спиртонос, охотник за старателями и искателями женьшеня. К этому времени он уже отошел от своего кровавого ремесла и, купив в Пермском у какой-то овдовевшей женщины добротный дом со всеми пристройками, жил бирюком, подрабатывая для виду заготовкой дров и охотой, и мало кто знал об истинных его богатствах. Жилину хотелось пустить в дело свои сокровища, и он уже подумывал о лесопилке и мельнице, которые можно было бы поставить на горной речке пониже Пермского. Пароходной компании, конечно же, удобней было бы иметь дело с ним одним, а не с каждым жителем села в отдельности. Жилину уже виделось предприятие по заготовке топлива для пароходов, огромные штабеля дров на берегу. Остальным жителям Пермского волей-неволей останется заниматься либо погрузкой дров на пароходы, либо валкой и трелевкой леса для жилинской лесопилки.

Может быть, все так и случилось бы, но начались смутные времена. Пермское Жилин не покинул: лучшего места для воплощения его планов трудно было найти. До этих мест не дотянулись щупальца промышленников: они предпочитали Николаевск, Богородск, Софийск, золотоносную Амгунь, Бурею, Зею. С ними до поры до времени лучше не тягаться. А здесь, в Пермском, он мог стать полновластным хозяином и кроме лесопилки и мельницы заложить небольшую верфь, строить и продавать баржи, скупать у местного населения и перепродавать оптом пушнину. Надо было только переждать… И он стал ждать.

События тех лет — напряженное отношение с Англией и Японией, столкновения с пограничниками на советско-китайской границе, конфликт на КВЖД — поддерживали его надежды, а еще в большей степени — надежды Найденова. Ожидание перемен помогало выжить в одиночестве в глухой тайге.

И перемены наступили, наступили неожиданно, неумолимо сломав их уже ставшую привычной жизнь. И не исчезновение Жилина, не новые трудности их однообразного существования терзали теперь Найденова. Чутьем загнанного в угол зверя он чувствовал неотвратимость наступающего конца и не находил выхода. Еще больше мучили Найденова мысли о том, что и Наташа понимает бессмысленность их дальнейшего отшельничества, безысходность накопившейся ненависти, однако по-прежнему верит и целиком полагается на него. И, не находя выхода, с присущим ему упорством, Найденов решил выжить — не сдаваться же, в самом деле, красным. Необозримое море тайги укроет, здесь же они могли найти почти все необходимое для продления существования. Надо было только уметь эти богатства взять.

Наташа научилась приготовлять чудесные исцеляющие от болезней напитки, благо, лечебных растений кругом — неисчислимо, а Жилин помогал их находить.

На склонах сопок, словно раскаленная солнцем, краснела брусника. Кругом кедрач, клюквенные мари, нетронутые грибные целики, густые заросли лимонника. Зверь водится и птица. Вот только патронов было не так уж много, и Найденов берег их, как берегут, расходуя по капельке, воду в пустыне. С приходом Советской власти Жилину стало все труднее доставать ему патроны.