Читаем Городошники онлайн бесплатно

Туфли давили. Скинуть? Но без каблуков я буду по грудь студенту Голубеву. Если бы он встал. Но он спал. На занятии. Это было мое первое занятие. Десятов представил меня и ушел: «Любовь Николаевна, мне на Ученый совет». Я чуть не выбежала за ним, но ноги не слушались. Да и не очень-то разбежишься на таких каблуках. Кой черт я эти туфли надела? Я сказала себе, стой, убежать успеешь. Вот и стояла. Студенты делали вид, что поглощены проектом. А Голубев, спрятавшись за портфелем, спал. Я сказала себе, где наша не пропадала. Я сказала себе, двум смертям не бывать, а одной уж точно не миновать. Сейчас умру для них навсегда как преподаватель. Я прошагала к окну. Внизу, в ресторане «Восток», разгружали пиво. В это время его всегда разгружали, и я смотрела в окно, только тогда я была студенткой.

– Герман Иванович, – сказал мне Десятов, – пора.

И мы пошли по коридору. Пахло мышами, подгоревшей кашей и еще чем-то таким отвратительным, чем пахнут многолетние коммуналки. Институт, отпочковавшись от УПИ[1], переехал в это здание, на шестой этаж. Но нашей новенькой кафедре градостроительства места там не хватило, и нас посадили на третий этаж. Мы шли мимо дверюшек, за которыми слышались храп, ругань, шепот. Стены были выкрашены синей масляной краской (давным-давно), штукатурка обвалилась, изъеденные половицы скрипели.

Десятов взглянул на меня сочувственно, толкнул дверь.

– Здравствуйте, товарищи, садитесь, – он окинул взглядом аудиторию, смахнул пылинки со стула, откинул полы своего великолепного пиджака, сел. Шепнул мне: «Герман Иванович, присаживайтесь!» Отыскал кого-то глазами.

– Староста, журнал!

– Сейчас-сейчас, Владимир Григорьевич, последние строчки заполняю.

– Приведите аудиторию в порядок. Тряпку и мел обеспечьте. И всех прошу пересесть поближе.

Пока они вставали, нехотя перебрасывали сумки на передние столы, Владимир Григорьевич изучал журнал. Я прочел: староста группы Прохор Миронов, 1942 года. Ему двадцать восемь, на год старше меня!

Когда все наконец уселись, Владимир Григорьевич провел «перекличку», поставил три «энки». Объявил:

– Разрешите представить нового преподавателя. Герман Иванович Нелепов. Мы будем вести у вас проект. Проект, как вы уже знаете, называется «Поселок на четыре тысячи жителей». Вводную лекцию я вам прочел на первом занятии. Ситуации у вас есть, мысли, надеюсь, тоже. Доставайте кальку, фломастеры и приступайте к работе. Займитесь анализом рельефа, инсоляции, аэрации. Будут вопросы, обращайтесь к Герману Ивановичу.

Пока я сообразил, что это значит, Владимир Григорьевич был уже у двери.

Я устремился за ним – один я тут не останусь!

– Мне нужно уйти позарез! Герман Иванович! Позарез нужно уйти!

Я в панике вернулся к столу, да как же так, что я тут буду с ними делать?! Один? Я ничего не знаю, не умею, в конце концов я их просто боюсь!

Я пожалел, что покинул свой Гипромез, где трудился под началом Десятова. Но Десятов стал заведующим кафедрой градостроительства и меня за собой перетянул. Вот я и сидел теперь здесь, смешил публику, этакий одинокий толстячок – а я толстячок и очкарик и все свои возможные прозвища знаю заранее, вы меня ничем не удивите – так вот, я сидел один за столом и мучился.

В передних рядах что-то обсуждали, склонившись над логарифмической линейкой. Обсуждение, ясно, не касалось проекта. Одна из девиц вязала на спицах.

Вот тебе и нб!

Мои дальнейшие наблюдения подтвердили, что до поселка на четыре тысячи жителей тут никому не было дела. Ни до поселка, ни до меня.

Это было обидно. Обидно было, что я так волновался, уверенный, что они умирают от любопытства: ой, кто это к нам пришел?

На секунду выглянуло солнце, блеснуло на спицах, и погасло.

Я затаилась за створкой окна. От окна до стола – три метра, я их преодолею. От стола до двери – еще три, а там уж я буду на воле.

Я шагнула решительно.

И так же решительно остановилась. В общем, так: или сейчас, или никогда. Внутренний голос мне подсказывал: никогда!

Студенты лениво переговаривались. Будто меня здесь и нет. Но если они не обращают на меня внимания, разве и я не могу сделать то же самое – перестать обращать на себя внимание? Могу. Голубев спал. Пойду к нему, разбужу.

От батарей растекалось тепло. Я пригрелся и начал клевать носом, понимая, что это недопустимо, и все пытался сосредоточиться, но глаза упрямо слипались.

Я переменил положение.

И тут же пожалел об этом, с таким трудом пристроился, забыл, что голодный, и вот опять вспомнил. Опять начались мои мучения, на всех собраниях, совещаниях, заседаниях, где тишина, я испытываю приступ голода. Стоит мне только об этом вспомнить, и больше уж ни о чем думать не могу. Особенно, в тишине. В тишине я обреченно жду, вот сейчас, сию минуту начнет бурчать в животе. Я уговариваю его, потерпи, недолго осталось, но нет, не помогает. Я пытаюсь отвлечься, забыть о предстоящем позоре, в конце концов, можно сделать вид, что это будто бы и не у меня вовсе, а у соседа. Соседу становится неловко, он тоже замирает, бледнеет, прислушивается к себе, и – о, ужас! – его живот подпевает моему, наш дуэт подхватывается другими животами. Но мой, как первая скрипка, поет звонче и жалобней, меня пробивает слеза.

Девица со спицами, вдруг спрятав вязание, уставилась на меня. Сказала властно:

– Эй, а ну-ка потише, разгалделись тут.

Я поначалу подумал, что это меня она призывает к порядку. В том смысле, что давай-ка, Герман Иванович, консультируй меня, хватит дремать.

Я к ней подошел:

– Как у вас продвигаются дела с поселком?

– Да вот, можете посмотреть, я уже сделала схему.

Вот это да. Вот это скорость. Я разглядывал кальку. Ведь бывает же, что идея мелькнет и пропадет незамеченной. Я внимательно все обыскал, но идеи не нашел. Все было, кроме изюминки. Про ошибки молчу.

– Ну вот значит, здесь у меня селитьба, – рассказывала она, – здесь леспромхоз – тут лесок рядом, удобно.

– Что удобно?

– Да лесок вырубать удобно.

На нижних веках у нее были нарисованы реснички. По четыре на каждом.

– Жалко лесок-то! – Я снял очки, протер.

– Почему?

– В нем парк можно устроить.

– Парк? В деревне? У них лес кругом!

– Так вы же собираетесь его вырубить.

– Ну ладно. Что насчет парка?

А я печалился по леску. Красивый лесок. Сосновый. Речка чистая, пологие берега…

– Представьте себе – вечер, хорошая погода, люди…

– …в парк пойдут. Выпить, – договорил кто-то у меня за спиной. Я обернулся. Девица тоже.

– Ты, Славик, не суйся, куда не просят! – она хихикнула.

Славик проникновенно сообщил:

– Я и забыл, у Кисловой в поселке пикнуть никто не посмеет, а уж насчет выпить… Там все будет образцово-показательное: сходят, вырубят все деревья, потом сады разводить будут. А вечерком, если еще и хорошая погода, так на субботник все стройными рядами.

– Ой, умник, – сказала Кислова, взглянула на часики, потом на меня. – Ну?

Фантазия у меня вдруг ключом забила. Я рисовал и говорил про парк с ресторанчиком, танцплощадку, клуб, школу. Рисовал «поселок в парке» и страшно радовался, что идея нашлась!

– Я нисколько не сомневаюсь, Герман Иванович, – проговорила Кислова, – для вас это все сущий пустяк. И вы можете нам таких поселочков запросто нарисовать… Но я-то хочу свой поселок сделать. Сама.

– Да пожалуйста, пожалуйста, кто же вам мешает, – я растерялся.

– Посмотрите у меня, – попросил староста Прохор Миронов.

Я поспешно перешел к нему, и он мне показал свою кальку, лепил что-то про реку, пологие берега, про поселок и рыболовецкий завод. Ну надо же, об этом-то я и не подумал. Совсем не подумал о том, что, проектируя, задену чье-то самолюбие. Ведь в работе всегда стремишься, чтобы было лучше. А иначе, для чего наш проект? Для чего Владимир Григорьевич меня сюда зазвал? Как не хотелось идти.

– Грубых ошибок нет, – сказал я. – Разве что не совсем понятно, почему кладбище рядом с рыболовецким заводом размещаете.

– А оно у меня – в коммунально-складской зоне. Нам Владимир Григорьевич вводную лекцию прочитал о поселке, о зонировании, и коммунально-складская зона размещается рядом с промзоной.

Вот взрослый мужик вроде, а рассуждает как школьник: нам сказали. Вам все правильно сказали, теперь дело за вами – творчески подойти к сказанному. Я говорил осторожно, тщательно подбирал слова. Смотрел на кальку, на эти неумелые, робкие линии, и – чертовщина какая-то! – на ней появлялись другие. Так и лезли, требовали внимания, за-ме-ча-тель-ная идея, вижу ее, сил нет противиться. Такой богатый ландшафт, извилистый берег, поймы, откосы, овраги… В контраст им – строгая сетка дорог, аллей, улиц, ах, как можно тут развернуться, карандаш так и просится в руки… А, была не была. Есть за что зацепиться, сказал я Прохору, у вас планировка сдержанная, а если ваше решение еще более заострить? Даже пойти на решительный контраст?

– А насчет кладбища как же? – спросил он. – Куда его сунуть?

Ой, не знаю, да это сейчас и неважно! Можно в конце концов крематорий поставить, красивое, печальное здание. Я это так, между делом, брякнул, но Славик, к которому я потом перешел, меня огорошил:

– Здесь у меня парк, здесь поселковый центр, спихну сюда все красивые и печальные здания!

Он лихо их перечислил:

– Клуб, магазин, сельсовет, школу, больницу и крематорий.

Я обескуражено переспросил:

– Что?

– Но вы же сами сказали, что крематорий можно вместо кладбища, что красиво.

Вдруг поднялся хохот.

– Крема… крема… – заливалась Кислова, девица со спицами. – …торий!

– Это чтоб все помнили, – пояснил Славик серьезно, – как ни крутись, ни вертись, а все там будем.

Вокруг дружно и радостно загоготали.

Кислова вскочила:

– Конец пары!

Я пошел покурить. С первой великолепной затяжкой сделал первые выводы. Какой я, к чертям, преподаватель. Я архитектор, мое дело – проектировать. Лучше бы в Гипромезе остался.

Я доковыляла до кресла и скинула туфли. Так и есть, натерла мозоль, не надо было их надевать, только-только купила, не разносила, ну до чего же красивые.

Аудитория опустела, я забралась с ногами в кресло. Это кресло еще мы сюда приволокли. Глубокое, обитое дерматином, его Славка нашел. «Гранитоль!» – объяснял Славке жилец, набавляя цену, жильцу дали комнату в новом доме, и он на радостях пропивал «свои мебеля». Славка выторговал кресло за пятерку. Когда вот так вот сидишь в нем, кажется, что время вообще не существует.

– Люб, пошли кофе пить.

– Неа.

– И по булочке с кремом съедим.

– С крема… с крема… – захохотала Кислова. – Ой, Славик, крематорий возвел!

– Да я за ради тебя че хочешь, возведу! – Славка закатил глаза, сложил губы в жеманную улыбку, передернул плечами, обнял Кислову, она дурашливо пристукнула его пальчиками:

– Славик, ну сколько раз говорить, не приставай! На виду у всех. Пристань где-нибудь в уголочке.

– Ой! Чтобы ты мне аморалку пришила?

– Да куда к тебе пришивать?! Места живого нет!

– Кислушка, чтобы – ты! И – не нашла?!

Кислова, поглядев на него, проговорила значительно:

– А мы теперь действительно городошники!

– Это еще почему? – удивился Славка.

– Потому что мы теперь не на кафедре основ архитектурного проектирования, а на нашей!

– Ой! – расстроился Славка. – Еще только третий курс начался! А там – четвертый, пятый, диплом… как подумаю…

– А ты не думай, – Кислова хихикнула, – тебе не идет.

– И правда, чего это мне зря утруждаться, когда у нас ты есть! Так что, пошли в кафетерий? Переменка скоро закончится.

Мы пошли в кафетерий, отстояли очередь, а потом, заглатывая булочки на ходу, бежали на наш третий этаж – попробуй-ка опоздать на проект, Владимир Григорьевич примется въедливо выяснять, что на этот раз нас задержало, попросит излагать свои причины погромче, ведь он знает, мы это умеем – опять жильцы приходили жаловаться, что мы им жить не даем своими воплями.

Эх, не повезло нам – сидим тут целыми днями на своем третьем этаже, отрезанные от всего потока, а счастливчики жосовцы с промовцами[2] – на шестом. Коридор там сияет свеженькой охрой, на стенах, как в картинной галерее, развешены планшеты с курсовыми работами, по блестящим паркетным полам жалко ходить.

А у нас!.. У нас тут темно, пахнет кислыми щами и еще какой-то застарелой гадостью, за тонкими стенками – тысяча комнатенок-клоповников.

Владимир Григорьевич прошел по рядам, остановился возле Славки:

– Где анализ рельефа, инсоляции, аэрации?

Славка замялся:

– Еще не сделал.

– А как вы собираетесь проектировать?

– Да я потом сдам, – пообещал он.

– Что значит, потом? Если бы вы провели анализ, у вас уже было бы решение.

В этом мы глубоко сомневались.

Владимир Григорьевич объявил, что сейчас у нас будет клаузура, и разъяснил нам наши задачи.

Мы, в соответствии с ними, усердно корпели над кальками, разрисовывали их кружками (селитьба), квадратиками (место приложения труда), треугольниками (центр поселка). Все это называлось очень скучно: функциональное зонирование.

Наш новый преподаватель стоял у окна и смотрел во двор. Там ничего интересного не происходило – пьянчужки толклись у ресторана, время от времени забегали в подъезд.

Славка на них поглядел, достал циркуль и склонился над калькой.

Я тоже заставила себя сосредоточиться. Но сколько бы ни созерцала свою подоснову, рельеф, речку, горки, свой будущий поселок все равно не видела, хоть умри. Вот если бы это был домик или клуб, тогда еще можно что-то представить, потому что это что-то конкретное. А что такое поселок?

Чем он отличается от деревни? Мы однажды жили в деревне – когда нас на первом курсе отправили на картошку. Спали в вагончиках на полу – впритык, так что не повернешься на другой бок, пока умело не сагитируешь весь ряд. С утра до вечера лил дождь, хотелось домой, хотелось переодеться в сухое и наплевать с высокой колокольни на свою новую студенческую жизнь и на это бескрайнее черное поле, где мы без конца выискивали картофелины. Весело становилось только тогда, когда на горизонте появлялась старая кляча, и кто-нибудь, первым заметив ее, вопил: «Е-еедет! Прохор едет, обед нам везет!» Славка пугался: может, это не он, а начальство, с проверкой!

Но с полей доносилось: «Из-за о-о-острова на Стрежень, на просто-о-ор…» И Славка вне себя от радости вскрикивал: «Он, он, Прохор с обедом!» Мы, громко сглатывая, бежали кляче навстречу.

Как-то ночью, когда мы только-только разложили уставшие косточки в ряд, Кислушка вдруг сказала мечтательно:

– Девочки, мы все уже кого-то любили… или любим… или полюбим… Давайте поговорим! А то уже две недели вместе, а еще ничего не знаем друг о друге!

Мы помалкивали. Размечталась!