Читаем Горе луковое онлайн бесплатно
Имя у него было не еврейское, а княжеское – Игорь.
– Вы, наверно, подумали, что родители назвали меня в честь русского князя Игоря. Так вы таки не угадали, – произнес он скрипучим, как будто заржавевшим голосом, когда я спросил, как его зовут. – Пока семья жила в Житомирской области, в местечке Рогачев, у меня было другое, даже библейское имя – по-здешнему Ицхак, как у нашего праотца, а по-тамошнему Исаак... Так в свидетельстве о моем появлении на свет и записано: Исаак Шлосберг, одна тысяча девятьсот двадцать пятого года рождения и так далее, и так далее...
Игорь-Исаак вдруг замолк, устыдившись своей болтливости, оглядел меня печальным, как догорающий в печи уголек, взглядом и тем же скрипучим голосом, так и не справившимся на протяжении восьмидесяти с лишним лет с неподатливой русской буквой «р», промолвил с некоторым вполне простительным сомнением:
– Вы тоже еврей?
– Со всех сторон тоже, – с улыбкой подтвердил я свою необратимую причастность к древу Израилеву.
– Стало быть, Исаак – и ваш праотец...
– В известном смысле мы все – его прямые потомки.
Истосковавшийся, видно, по общению с людьми, Игорь-Исаак заметно приободрился и, не отрываясь от поденной работы – очистки лука от ненужных стеблей, – выдал мне авансом щедрую похвалу:
– Приятно побеседовать с интеллигентным человеком. Если вам не жалко своего времени, то пока ваша вторая половина закупает у Йоси овощи и фрукты, я могу вам быстренько поведать о том, как все было с моим именем и как вообще все было со мной в жизни после того, как родители надумали меня, мальца, из тихого украинского Рогачева увезти в первую, простите за выражение, еврейскую республику.
– Куда, куда?
– В тайгу... К бурым медведям. Слышали, небось, о таком городе – Биробиджан?
– Как же… Кто из нас не слышал. Город знаменитый на весь подлунный мир, – съязвил я.
– Мой отец, да будет ему земля пухом, – не обращая внимания на мою язвительность, продолжал хриплым баритоном выводить Игорь-Исаак, – был человеком многогранным: с одной стороны он состоял на учете в большевистской партии, а с другой, хотите верьте, хотите нет, был подпольным евреем.
– Бывают же на свете такие чудеса.
– Отец ухитрялся плясать на двух свадьбах одновременно – на украинской отчебучивал гопака, а на еврейской – «а-шереле», – усмехнулся он, орудуя с какой то сладостной мстительностью длинным ножом, как казачьей саблей, и исподлобья глядя на меня, как будто хотел удостовериться в том, что я от него не сбегу. – А умер он в тридцать седьмом, но не в лагере на Колыме, а на бюро Еврейского обкома партии от кровоизлияния в мозг. Уже после войны, мать рассказывала мне по секрету, что на Рошашоне и Симхес Тойрес мой батька спускался в погреб якобы за солеными огурцами или маринованными грибами и, надев спрятанный в окованном железками сундуке талес, принимался шепотом читать молитвенник деда Шмуля-Бера, который до революции был старостой синагоги.
Он вдруг громко чихнул, извинился, снял кожаный картуз с задиристым козырьком, вытер рукавом штормовки изрезанный морщинами лоб, затем мясистый нос картошкой и не спеша стал разматывать свою летопись дальше.
– Так вот. Когда товарищу Сталину взбрело в голову создать для лиц еврейской национальности в дремучей дальневосточной тайге что-то похожее на самостоятельную республику, отец тут же попался на этот крючок и одним из первых записался в добровольцы, которые по зову друга и учителя всех народов на свете ринулись из уютного Рогачева в неизвестный Биробиджан осуществлять его задумку. Вы слушаете меня?
– Да, да, – с излишней уверенностью ответил я. – То, что вы рассказываете, это очень интересно.
– Отец тут же собрал свои
– А что было потом? – осведомился я, скорей из вежливости, чем из любопытства.
– Тут надо долго рассказывать, – буркнул он, словно усомнившись в искренности моей готовности выслушивать его семейные байки. – Если вас действительно интересует моя история, то я охотно продолжу, когда вы с женой снова придете к Йоси закупаться...
– Придем. Мы сюда каждую среду подкатываем на своем верном «Вольво» и закупаем на целую неделю.
– «Вольво?», – вытаращил глаза Игорь-Исаак и стал озираться по сторонам.
– Раньше у нас был «Мерседес-Бенц». Но у него отлетело колесико, и мы сменили его на «Вольво», – улыбаясь, я кивнул на стоявшую рядом брезентовую тележку. – Докторов надо слушаться. После операции на сердце мне категорически запретили поднимать тяжести. Вот и катаем с женой свою поклажу по Земле Обетованной.
– «Вольво», «Вольво»... – Игорь-Исаак несколько раз попробовал на зуб это смачное, но непривычное слово. – Надеюсь, вы не приревнуете вашу вторую половину ко мне, я уже давненько уволен женским полом в запас – но, признаюсь честно, на вашу жену я сразу же глаз положил. Вы же знаете – сотни женщин за день приходят к Йоси за покупками, но позвольте через вас передать вашей спутнице мой скромный мужской комплимент: уж очень она выделяется среди большинства покупательниц!
– Спасибо, – сказал я, не став допытываться, что же так выделяет мою жену. Не поинтересовался и тем, почему для своей исповеди он изо всех говорящих по-русски, которые снуют мимо или заходят в лавку зеленщика, выбрал именно меня. В собеседники я вроде бы не напрашивался, держался в сторонке от лотков с плодоовощной роскошью и молчал. Может, он меня выудил из людского потока потому, что я загляделся на его необычную одежду – матросскую тельняшку под распахнутой фланелевой рубахой, на его короткие волосатые руки, украшенные поблекшей татуировкой – перекрещенными морскими якорями и судовыми вымпелами, на огромную картонную коробку, из которой Игорь-Исаак извлекал одну за другой дородные луковицы с длинными, жухлыми стеблями и ловко совершал над ними обряд обрезания.
К негаданному удовольствию Игоря-Исаака у Йоси что-то приключилось с кассовым аппаратом, и моя жена застряла со всеми покупками у прилавка. Она издали подала знак, чтобы я набрался терпения, и я знаком ответил ей: «о’кей».
– Цивилизация подвела. Или, как говорил мой знакомый армянин, сифилизация, – обрадовано выдохнул помощник зеленщика по луку и расхохотался, обнажив железную изгородь вставных зубов.
– Мой отец, как и здешний Бен-Гурион – я, между прочим, два года подряд снимал угол на шумной набережной его имени – мечтал, чтобы все евреи собрались в одном месте и говорили друг с другом на идише: и секретари обкома, и врачи, и милиционеры, и продавщицы... – Не спуская с меня, своего случайного слушателя, налитых благодарностью глаз, он продолжал упиваться красноречием, и, как заправский фокусник в цирке, умело жонглировал остро наточенным ножом, от которого шел резкий запах слезоточивого лука. – Отец хотел, чтобы даже собаки и коровы понимали на идише. Это тут, в Израиле, если кликнешь дворнягу или овчарку на
– Ну уж ни с кем! Зачем перебарщивать? Есть еще в нашем городе уйма стариков, которые говорят на идише лучше, чем на иврите.
– С этим контингентом я уже всласть наговорился – и в домино на набережной, и в карты. А мне хочется поговорить с глазу на глаз с теми, кто у руля, а не с такими пенсионерами, как я... Ведь от них – от всяких там министров и депутатов – зависит, куда покатится моя здешняя жизнь и жизнь моей дочери – матери-одиночки. Иногда хочется кое-что, кроме «беседер» и «бокер тов», сказать и моему работодателю Йоси, хорошему, прямо скажем, человеку. Не прими он меня в работники, я бы, наверно, давным-давно подох с голоду. На арабском с ним калякают, он все понимает – из Египта он, из Александрии, а на идише Йоси – ни бэ ни мэ. И в
– Нет.
– Жалко. Доктора, по-моему, это единственные евреи, которые умеют не только говорить без остановки, но и слушать, что другие им говорят. И хотя вы не доктор, но слушать вроде бы умеете.
Он с тем же пылом и детским простодушием говорил бы со мной до самого вечера, до конца своей работы, не скупясь на ни к чему не обязывающие стариковские похвалы, но тут из-за прилавка раздался зычный и властный голос Йоси:
– Ицхак!
– Извините, хозяин зовет, – Игорь-Исаак поднялся с пластмассового стульчика, отложил нож, расправил широкие матросские плечи и перед тем, как скрыться, не без гордости бросил: – Я у Йоси не только луковые стебли срезаю, я еще и бобы вылущиваю, и фрукты по лоткам раскладываю, и территорию подметаю, а при необходимости и покупки людям на каталке отвожу. Порой приходится подниматься с ношей на четвертый этаж без лифта. Моя Гитл говорит, что когда-нибудь меня найдут мертвым на чужой лестнице, как брошенный папиросный окурок.
– Ицхак! – снова крикнул Йоси.
–
За восемь лет горемычной жизни в Израиле он с трудом усвоил только наименования овощей и фруктов и учреждений, в которые они регулярно вместе с Гитл, страдавшей семью репатриировавшимися с ней болезнями, обращались за помощью.
Услышав зов хозяина, Игорь-Исаак впрягся в железную каталку с картонкой, набитой отборными дарами израильской природы, и покатил по указанному на смятом клочке бумаги адресу. На углу Игорь-Исаак вдруг остановился, вытер запотевший лоб, молодецки подтянул штаны, перепоясанные широким кожаным ремнем, огляделся и, словно не с суши, а с палубы покачивающегося на волнах катера, издали обеими руками помахал мне и моей жене – мол, мы с вами не расстаемся, скоро с Божьей помощью снова причалим к лавке благодетеля Йоси.
Мы и впрямь расстались ненадолго, и я, чего греха таить, был рад новой встрече. Игорь-Исаак притягивал к себе не столько рассказами о его злоключениях на Земле Обетованной и даже не о задуманной в таежном краю товарищем Сталиным мнимой еврейской республике, сколько удивительным сочетанием прямодушия и хитрецы, насмешливым отношением к себе и безмятежным отчаянием.
– По правде говоря, я вас очень ждал, – признался он, когда через неделю наше «Вольво» подкатило к причалу. – Лучше всего, конечно, закупаться не в среду, а в пятницу. В пятницу Йоси всё отдает за гроши – по шекелю. Правде, в лавке тогда дикие очереди. Но тем, кто оттуда, – обрезатель лука показал своим ножом в сторону воображаемой России, – они не страшны. Мы ведь с вами в очереди родились и там всю жизнь смирненько простояли за счастьем, как за докторской колбасой. Не так ли?
– Кто стоял, а кто и через заднюю дверь все сорта колбасы получал, – сказал я уклончиво.
– Это верно. Может, все-таки присядете? В ногах правды нет, – предложил Игорь-Исаак. – Ваша жена пока что только авокадо и помидоры на веточках взяла, а ведь ей еще надо за остальными фруктами и овощами всю лавку обойти, я со своего наблюдательного пункта за ее передвижениями все время одним глазом подглядываю. – Он хохотнул, протер тряпкой пластмассовый стул и подвинул его ко мне.
Я сел.
– На чем же мы прошлый раз с вами остановились? – по-учительски спросил он, закончив обрезать луковые стебли и приступая к вылущиванию бобов.
– На том, что в Израиле идиш не в большом почете. А разве в Биробиджане на нем говорили все?
– Не все. Но евреи – все. Я жил в бывшей казачьей станице Бабст, работал в совхозе агрономом, у меня был свой дом, приусадебный участок, сад... Но я не об этом. Там, в глуши, даже домашние животные понимали на идише. Моя корова Манька, она же Мария Ефимовна, все понимала. Бывало, встанешь утречком, зайдешь в хлев, скажешь ей «Гут моргн, тайере Мария Ефимовна»[6] – и она в ответ благодарно промычит «Му-му». А ведь это на коровьем идише ни что иное, как «Доброе утро, Исаак Самойлович», и, растроганная, уткнется белой мордой в твою грудь. Но то, что идиш тут, в стране евреев в загоне, это, я скажу вам, еще полбеды. С такой бедой, как говорила моя мама, еще можно переспать. Беда совсем не в том.
– А в чем?
– А в том, что у старого еврея нет своей крыши над головой, – сказал Игорь-Исаак, и в его глазах вдруг прибавилось осенней мглы и печали. – За восемь лет я сменил в Израиле четыре города и семь квартир. Семь хозяев!.. Один из Венгрии, другой – из Марокко, третий – из Ирака, четвертый – из Литвы, пятый – из Германии, шестой – из Румынии и седьмой – из Йемена. Полный, так сказать, интернационал.
– Какой же, простите, интернационал, они же все до единого евреи, – возразил я.
– Евреи? – передразнил меня Игорь-Исаак. – У них у всех одна национальность – шкуродер. Выложи каждому за месяц две тысячи пятьсот шкаликов и живи себе не горюй в двух тесных небеленых клетушках. Когда однажды я все же попытался с моим румыном поторговаться, чтобы по-братски снизил квартплату на сотню-другую, он с усмешкой сказал: «В Израиле только за небо не надо платить ни одной агоры, оно наше общее и принадлежит всем евреям мира, а все остальное – чья-то частная собственность – Моисея или Якова, Шейне-Брохе или Сарры, Ишая или Овадии». Как вам нравится такое заявление?
– Что тут скажешь, этот румын – наглый товарищ.
– Как вы уже, наверно, успели заметить, я за словом в карман не лезу. Оно всегда у меня наготове, – похвастался Игорь-Исаак. – Когда мой румын заломил за аренду совсем сумасшедшую цену, я не сдержался и в ответ ему по-моряцки рубанул, что небо, конечно, просторней, чем его облезлая квартирка, но я туда, поближе к Господу Богу пока переселяться не собираюсь. Правда, и он, прохиндей, в долгу не остался: воля твоя, сказал, каждый выбирает себе место под солнцем не по вкусу, а по карману. И помни, Ицхак якари, то бишь, дорогуша: в Израиле по-братски только хоронят, – Игорь-Исаак задумался, почесал затылок, заросший седым репьем, и выдохнул: – А ведь как подумаешь, он, сукин сын, прав, ничего не поделаешь – если у тебя в карманах ближневосточные ветры гуляют, ты ни на чью поддержку и защиту не рассчитывай.
Я слушал его с искренним сочувствием и сетовал на свое бессилие помочь ему в жилищных делах. Мне вдруг захотелось хотя бы попытаться перевести стрелку в разговоре с того, что его возмущало и угнетало, на то, что могло, пусть и не надолго, пробудить в нем другие, более радужные воспоминания.
