Читаем Голубые искры онлайн бесплатно
Иннокентий Жуйков
Г О Л У Б Ы Е И С К Р Ы
повесть
Дочь с зятем улетели на отдых к морю в Турцию, единственное свое чадо, прелестную Зиночку, ученицу восьмого класса школы с углубленным изучением иностранных языков, в этот раз они оставили дома, на двадцать дней поручив заботу о ней деду. Дочь наказала ему раз в три дня поливать цветущие на окне пеларгонии, следить, чтобы Зиночка надевала в школу всегда чистые платья и курточки - все это было аккуратно развешено в шкафу ее комнаты, проверять школьный дневник, не давать ей долго сидеть у компьютера, отправлять спать не позднее десяти часов. Завтракать девочка будет в школе, обеды и ужины для обоих проплачены в кафе на первом этаже дома.
На второй день после отъезда родителей после школы, бросив на диван ранец с учебниками, внучка заявила деду, что в среду он должен пойти на родительское собрание.
- Так ведь на 'родительское', Зина. А родители твои в отъезде, - попробовал отказаться дед.
- Я говорила Вере Федоровне, она сказала: "Пусть придет дед. Обязательно".
Яков Петрович последний раз был в школе, когда класс был заставлен партами с откидывающимися крышками столешниц, с ящиками для портфелей и круглыми отверстиями для чернильниц-непроливашек в центре парты. Учительница писала на доске кусочком мела, стирала с доски мокрой тряпкой, о тряпку же вытирала руки. Ученики, вызванные к доске, испачканные руки часто вытирали о штаны или пиджаки, за что получали от родителей кто ор, кто выговоры, а кто и подзатыльники.
Этот школьный класс был совсем другим.
На доске уже не писали мелом, для каждого ученика стол был оборудован компьютером и наушниками от магнитофона, на окнах красивые жалюзи. И родители были другие: прически, модные платья и кофточки, маникюр, украшения из драгоценных металлов в ушах, на пальцах, на груди. Яков Петрович среди них в своем старомодном костюме выглядел несколько комично. Он уселся у стенки, у окна.
Когда Вера Федоровна, преподаватель немецкого языка, классный руководитель Зиночки, вошла в класс, все встали.
- Зачем же вы встали, садитесь. Вы же не ученики. Здравствуйте.
Учительница была не так молода, но красива. Короткие темные волосы изящно причесаны, у нее были большие распахнутые глаза, пушистые ресницы, словно крылья бабочки, аккуратный носик, свежие, чувственные, словно все время улыбающиеся, губки. На ней было серое, из тонкой английской шерсти платье, на груди украшенное брошкой - золотой змейкой. Шею до самого подбородка окружало белое в голубой горошек кашне. Дополняли наряд серебристые туфли на очень высоких каблуках.
- Собрала я вас, чтобы поговорить не столько об успехах ваших детей, об этом вы должны знать из дневников, сколько вот о чем, - Вера Федоровна прошлась перед аудиторией до окна и обратно к учительскому столу, - к нам по программе немецко-русского обмена приезжают на три месяца подростки из Германии: два мальчика и девочка. Они будут жить у кого-то из вас, причем - обращаю ваше внимание - на безвозмездной основе, будут посещать нашу школу, для них разработана специальная программа интеграции. Я бы хотела знать, чьи семьи могут принять детей. Это первое. Второе: программой предусмотрены культурно-массовые мероприятия - посещение классом цирка, музеев, дворца спорта. Денег на это не выделяется: предполагается, что на карманные расходы немецкие дети будут их иметь. Но мне кажется, и нашему классу неплохо бы создать на эти цели свой финансовый фонд, чтобы выглядеть достойно перед гостями. Сейчас мы должны решить: нужно ли это, и если да, то определиться с суммой и держателем этого фонда. И последнее: дети есть дети, между ними могут возникать конфликты, я прошу вас поговорить со своими дочками и сыновьями, чтобы вели себя достойно. Я хочу услышать ваши соображения по поводу сказанного.
Многие были бы рады принять гостей у себя. Составили список желающих, решение о деньгах спора не вызвало, сумма была определена, взносы готовы были внести хоть завтра, расходовать деньги доверили классному руководителю на ее усмотрение. Все было решено в течение двух часов. Стали расходиться.
- Яков Петрович, не уходите, - попросила учительница, подошла к деду и села за соседний столик.
- Вы знаете, ваша внучка в прошлом году была в Германии, в семействе Шредеров. Сейчас их сын приезжает к нам с ответным визитом. Немцы выразили желание, чтобы его приняло ваше семейство.
- Это надо родителям Зины решать.
- А когда они приедут?
- Дней через двадцать.
- Мы через три дня должны сообщить, в чьи семьи будут поселены дети. Желающих принять их, как видите, много.
- Я позвоню дочери. И перезвоню вам.
- Хорошо, я жду, - Вера Федоровна встала и направилась к выходу из класса. За ней вышел и Яков Петрович.
Внучка с нетерпением ждала прихода деда. Он рассказал ей о разговоре с учительницей.
- Деда, как я хочу, чтобы Генрих жил у нас, деда! - запрыгала внучка.
- Это надо решать с твоей матерью, звони ей.
Разрешение на прием гостя из Германии было получено. Договорились, что жить он будет в комнате Зины, она же перейдет в спальню родителей, дед останется в большой комнате - гостиной.
Через день Зина в присутствии деда показывала Вере Федоровне свою комнату, рабочий стол, компьютер, говорила, как Генриху будет здесь удобно, показала мамину спальню, мамин туалетный столик, ноутбук, которым он здесь временно будет пользоваться. Веру Федоровну все устроило. Особенно ей понравилось то, что в комнату ее ученицы можно было войти, только пройдя через гостиную.
Дед проводил учительницу до лифта.
- Яков Петрович, ваша внучка в том возрасте, когда мальчики уже влекут ее, да и они неровно дышат рядом с вашей прелестницей. Вы, пожалуйста, приглядывайте: как бы "наследника" вам немецкий юноша не оставил, - полушутя- полусерьезно сказала она, улыбнувшись.
- Девочка лишнего себе не позволит, - недовольно ответил Яков Петрович, окинув взглядом под распахнутым пальто юбку выше колен и декольте с золотым кулоном между смело открытыми грудями незамужней Веры Федоровны.
Вернувшись с лестничной площадки, Яков Петрович заставил внучку еще раз прибраться в квартире: унести лишние книги из своей комнаты, везде, где возможно, протереть пыль. Внучка недовольно ворчала: "Деда, я все уже сделала!". На ночь она устроилась уже на новом месте, в кружевной комбинации выглянув из спальни родителей, пожелала деду спокойной ночи и закрыла дверь.
А Якову Петровичу на новом месте в уютной квартире дочери уже которую ночь не спалось. Память безжалостно тащила в его послевоенное детство. Он, как и многие его сверстники, отца не помнил, мать работала на стройке, усталая, с потрескавшимися от известкового раствора руками, приходила поздно, готовила на примусе еду и рано ложилась спать. Чем занимался сын днем, как сделал уроки, она не спрашивала.
А у мальчика Яши была своя жизнь. Летом с другом Колькой, у которого и матери не было, он жил с братом, они уходили на городскую свалку. Военный завод переводили на выпуск мирной продукции и на свалку вывозили хлам из цехов. Среди мусора и отбитой штукатурки попадали медные провода, куски кабеля в свинцовой оболочке, алюминиевые и медные шины от трансформаторов и много еще всякого богатства можно было найти среди этого хлама. Машину с завода ждали, и как только с нее выгружался мусор, на кучу набрасывалась толпа ребятишек, стараясь урвать свою часть заводских сокровищ. Изоляция проводов тут же на кострах обжигалась, оголяя то медь, то алюминий, оболочка свинцовых кабелей разрубалась вдоль, свинец и жилы кабеля - медные и алюминиевые - это уже был товар.
Все тащилось татарину в ларек утильсырья. Он взвешивал, щелкал костяшками на счетах и выдавал замусоленные деньги - рублевки, иногда трешки, иногда только мелочь. Билет в кино стоил рубль, мороженка - тоже рубль.
У кинотеатра всегда толклась толпа ребятишек, они приставали к прохожим: "Теть, дай десять копеек, на кино не хватает. Ну чо тебе жалко, теть, дай!"
Еще Яша с Колькой любили бродить по пыльному послевоенному базару. Толстые, приехавшие с юга бабы, сидя на деревянных ящиках возле мешков с подсолнечными семечками, торговали, насыпая их в стаканчики, похожие на рюмки. Яша с Колькой, держа на виду рубль, брали из мешка на пробу щепотку у одной, у второй у третьей и под их ругань, довольные, с горсткой семечек, отбегали.
Колька Иванов жил на первом этаже деревянного двухэтажного дома с братом Виктором, который работал электриком на заводе. По выходным в их квартире собирались друзья. Они приносили с собой все, что добыли в эту неделю: картошку, лук, иногда кусок мяса, сворованного с прилавка на базаре, селедку. "Шалава" Роза, подруга блатного Гришки, варила на таганке суп, очищала и раскладывала на тарелке луковицы, селедку, на стол выставлялась водка, стаканы, Гришка садился во главе стола, наполнял стаканы и начиналось застолье. Пили за фарт, за удачу, говорили о том, что на этой неделе унесли "барыге", начинали петь.
"От качки стонала ЗК, обнявшись, что родные братья, да только порой с языка-а-а срывались глухие проклятья.
...Будь проклята, ты, Колыма, что названа чудной планетой, сойдешь поневоле с ума-а-а,
отсюда возврата уж нету".
Это была любимая песня пьяного Гришки. В компании был и студент. Нередко он приходил с гитарой. У него была своя песня.
"Братцы, я студент провинциальный, образ моей жизни ненормальный..." - начинал он петь, привалившись спиной на цветную ситцевую подушку кровати.
"...А в столовой тоже очень жутко, можно получить катар желудка, суп-лапша, немножко сечки, таракан, упавший с печки, остальное все вода, вода, вода..."
Розе особенно нравился последний куплет песни: "Вдовушку ничем не обижаю, каждый день до дому провожаю, как прижму ее в аллее и целую не робея, надо мной смеется лишь луна".
Отставной морячок в тельняшке очень любил звонкий голос Кольки. Он сажал его на колени: "Давай, пацан, нашу". "Раскинулось море широко", - начинал он. Последний куплет Колька пел один, все слушали его золотой голосок: "Напрасно старушка ждет сына домой, ей скажут, она зарыдает, а волны бегут от винта за кормой, и след их вдали исчезает".
Яков Петрович встал, зажег свет, пошел на кухню, подогрел на плите молоко, размешал в нем ложку меда, выпил. "Может, сейчас усну", - подумал он. Но не спалось.
В школе он и его друг учились посредственно. Да и весь их класс не блистал успеваемостью. Зато был дружен и горазд на проделки. На маслозавод на телеге в мешках везли льняное семя, возница остановил лошадь возле школьного двора, отлучился, и на перемене Колька перочинным ножом проткнул один из мешков. Весь класс подставлял ладошки под текущее семя, вкус их был горьковатым, но приятным. Через урок директор школы, отставной капитан, прервал занятия, поднял всех на ноги и приказал ученикам вывернуть карманы. Семечки не нашли только у девочек. Директор, не стесняясь в выражениях, объяснил им, что они натворили - полмешка в карманах и на земле, вознице грозит уголовное дело. И несмотря на то, что весь класс пятнадцать минут стоял на ногах, никто не признался, что мешок распорол Колька, хотя все знали это.
Шуму было много, приглашали в школу родителей, заставили возместить ущерб.
Особенно отличалась в войне с учениками Любовь Николаевна Девятьярова, учительница немецкого языка, нелюбимого классом. Она была в школе недавно, до этого после окончания пединститута работала в Районом отделе народного образования, за что-то там ее уволили, перевели в школу. Она считала, что незаслуженно, считала себя величиной районного масштаба, двойки и записи в дневниках сыпались от нее в изобилии.
Однажды мать Яши принесла домой ведро с клеем - для оклейки обоями квартир на стройке. Яков тайком,зачерпнул консервной банкой клея, принес в школу, и перед уроком немецкого мальчики намазали клеем стул учительницы. Войдя в класс, она села на стул, вскочила, стул упал. Осознав, что с ней натворили, она закричала: "Сволочи" и со слезами, под злой хохот, выбежала из класса.
И снова по приказу директора ученики полчаса стояли на ногах, но виновников никто не выдал. Из школы Любовь Николаевна после этого случая вынуждена была уйти.
Стыд за тот поступок до сих пор жег душу Якова Петровича. Но что было - то было, и память безжалостно возвращала деда в то далекое прошлое.
Новая учительница немецкого языка, их классный руководитель, появилась в школе после новогодних каникул. Шел последний урок первого учебного дня. Стройная, чуточку бледная, в темно-бордовом платье, вошла она в класс неспешно.
- Здравствуйте. Меня зовут Елена Кузьминична. Мы с вами будем изучать немецкий язык. Я ваша классная руководительница.
- Язык фашистов. Б-е-е, Козлинична! - проблеял из угла Славка Баженов.
- Нам в первый день учиться лень, и просим вас, учителей, не мучить маленьких детей! - прочел стих, который доводил до белого каления Любовь Николаевну, Колька. И тут, словно по команде, со всех концов класса к учительскому столу полетели птички, сделанные из промокашек. Учительница отошла к окну и стояла там, рассматривая улицу, пока шум не стих.
- Я была в Ленинграде во время блокады. В нем таких мальчиков, как вы, мы считали мужчинами, - заговорила она, повернувшись к классу. И стала рассказывать о том, как затаскивали в ведрах песок на чердак, как тушили зажигалки. Диме Черкашину, их сверстнику, фосфор при взрыве попал на руки, рассказала, как от боли он на спине катался по чердаку, как вместе с остатками одежды отдиралось обгорелое мясо.
- Елена Кузьминична, он жив? - спросила детдомовка Шура.
- Он выжил. К сожалению, без одной руки.
- Елена Кузьминична, можно я соберу промокашки?
- Можно.
Шура, к ней присоединились и девочки, стала собирать бумажные птички. Мальчики сидели притихшие.
- У вас последний урок, мы не будем заниматься предметно, я вам прочту сказку.
Учительница начала читать сказку о людях, которые в давние времена жили в степи рядом с бесконечным, угрюмым лесом. Пришло более сильное племя и загнало жителей в лес. Долго брели они по лесу, и силы их стали иссякать. Они не могли вернуться назад - их там ждали жестокие враги, и они не знали, кончатся ли эта тьма и этот лес. Отчаяние охватило их. И тут вышел вперед один из этих людей, молодой и сильный. Звали его Данко.
- Надо идти только вперед, у леса должен быть конец. Я поведу вас!
Ему поверили. Долго еще шли люди по лесу, но конца ему не было. И снова отчаяние охватило их.
- Мы устали, ты обманул нас! - сказали они, и в глазах их не было ничего, кроме злобы.
- Я вас вел, и скоро будет конец лесу. А что сделали вы? Вы даже не смогли сохранить силы! Вы просто шли! - сказал Данко.
- Мы тебе не верим. Ты обманул нас. И ты умрешь, - сказали они.
