<p>Даниил Андреев</p><p>Голоса веков</p>(1906–1959)<p>Палестинская мелодия</p>Гладит предутренний ветер вечно-священные камни.Над Галилеею грустной руки воздел муэдзин.Лижет бесшумное время прах Вифлеема и Канны,И с минаретов вечерних слышно: Алла-иль-Алла.Розовым встанут миражем храмы и рощи Дамаска,Жены под светлой чадрою нижут сапфир и опал.Лишь набегающий ветер, волн благосклонная ласка…Смолкли призывные трубы Ангела, Льва и Орла.Но, как и прежде, задумчивы те же рыбацкие мрежи,Дремлют гроба крестоносцев, миррой и кедром дыша,И разноликие толпы молятся снова и снова,К плитам Господнего Гроба с моря и суши спеша.
1930-е
<p>Серебряная ночь пророка</p>Над белоснежною Меккою гибкой планеты хвост,Дух песков накалённых и острых могучих звёзд.Звёзды вонзают в душу тысячи звонких жал….Благоговейный трепет сердце пророка сжал.Слышится ближе, ближе шум непомерных крыл:Конь с человеческим ликом россыпи неба скрыл;Грива — белыми волнами, сам он — словно туман;Имя коню — Молния, эль-Бохран.Мчит пророка на север десятикрылый гонец,Хлещет сирийский ветер, душит, и наконец,Весь запылён пустынею, сполохами палим,Сходит ночной наездник в спящий Иерусалим.В уединённом храме ждут Моисей и Христос,Вместе молятся трое до предрассветных рос.И в выси, откуда Солнце чуть видимо, как роса,Конь ездока возносит на Первые Небеса.Иерархии гигантские ширятся впереди:Между очами ангела — тысяча дней пути…Но на последнее Небо глагол непреклонный звал:Скрывают лицо Аллаха семьдесят покрывал,И за покрывалами — голос, как ста водопадов шум,Как опоясанный громом и молниями самум:— Восстань и гряди, избранник, вдоль всех городов и стран,Провозглашай народам Мой истинный Аль-Коран!Головокруженье… омут… отпрянувшие Небеса,Звёзды, летящие вверх… Гаснущие голоса…Толща холодных туч… Старый кирпич стен…Ещё не остывшее ложе и плоти свинцовый плен.По-прежнему бдит над Меккой белой кометы хвост,Дух песков остывающих и острых могучих звёзд.
1933
<p>Титурель</p>1— Кто ты, мальчик? куда?.. Твои волосыНежней королевского золота,Тебе пажом надо стать…Отчего ты один? Где мать?— Титурэль мое имя. Я вышел,Когда рассказал мне дедО песне: он сам её слышалИ прекраснее в мире нет.Ту песню ангелы пелиВ Сальватэрре, земле святой…Нет на свете другой мне цели,Как дорога к стране той.— Ты ошибся, дитя. ТудаНадо плыть по многим морям.Попадают даже судаТо к пиратам, то к дикарям;А когда каравелла в штормНа подводной рухнет скалеЯйца чаек, единственный корм,Испечёшь ты в тёплой золе.Но нечего будет пить,И когда оборвётся нить,Ты обрадуешься концу.Возвращайся ж, дитя, к отцу.Меняются годы, несутся года и года,Мужает упорство, духовная крепнет страда,И встречные птицы с небесным лучом на крылеВсё дальше и дальше манят его в путь по земле.2— Кто ты, юноша? и куда?Благородна твоя стать,Твои тонкие руки не знают труда,Тебе надо рыцарем стать!— Мне не надо быть рыцарем. В рубище сером,Как Спаситель ходил по земле,Я достигну скорей СальватэррыВ этом мире, лежащем во зле.— В Сальватэрру путь долог и крут.Далека твоя цель ю не дойти!Византийцы в рабы продадут,Сарацины убьют по пути.— Но не знаю другой я цели;Невозможен мне путь иной.Помолись о рабе Титурэле,О дороге его земной.Меняются страны, несутся года и года,Встают из-за моря империи и города,И плачутся ветры, и волны бушуют во мглеО пламенном хоре, которого нет на земле.3— Без оружия?! Путник, зачемТы бредешь в эту степь один?Азра пала, пал Вифлеем,По пятам спешит Саладин!— Но к неверным проникну легче яБез оружия и щита.Да будут щитом мне вера моя,Смирение и нищета.— Э, мы тоже верили прежде,Пока от бед и утратНас хранило, подобно надежде,Имя Конрада Монферрат.Но погиб он — и пламень верыПобеды нам не стяжал:Оттеснены тамплиеры,И Тевтонский орден — бежал.Меняется время, несутся года и года,Нигде нет покоя, нигде, никогда, никогдаИ чайки, и бури, и кедры на кажлой скалеТоскуют о хоре, которого нет на земле.4— Мир тебе, страник Аллаха!Гостем быть удостой,Стопы от жаркого прахаПод кровом шатра омой.Ты стар, голова в сединах,Но вижу твой дух — в огне.Когда до святой МединыДойдешь — помолись обо мне.— Брат! Не святыня Каабы,Не царственный город ИсламаНе мудрость ученых арабов,Не светоч Христова ХрамаИная жжет меня рана,И жажда неутолимаНи пенной струей Иордана,Ни солнцем Иерусалима.Уж силы мои догорели,Но слава нищей судьбе…Молись о рабе Титурэле,Как я молюсь о тебе.В песках Сальватэрры влачатся года и года,Барханы песчаные за чередой череда,И лишь умирая, во всепоглощающей мгле,Услушит он голос, которого ждал на земле.Прострут ему ангелы дивную Кровь в ХрусталеПричастье и радость для мира, лежашего в зле,Чтоб в горних высотах, молчаньем и тайной объят,Хранил ее вечно незыблемый град Монсальват.И будут сходить от обители по ледникамНародоводители к новым и новым векам,Пока на земле хоть один еще есть пилигрим,Духовную жаждой, как пламенем смертным, палим.
1934
* * *Мне радостно обнять чеканкой строк,Как влагу жизни — кубком пира,Единство цели, множество дорогВ живом многообразье мира.И я люблю — в передрассветный мигЧистейшую, простую негу:Поднять глаза от этих мудрых книгК горящему звездами небу.Как радостно вот эту весть вдохнуть —Что по мерцающему сводуНеповторимый уготован путьЗвезде, — цветку, — душе, — народу.
1935
<p>Восход души</p>* * *Бор, крыши, скалы, — в морозном дыме.Финляндской стужей хрустит зима.На льду залива, в крутом изломе,Белеет зябнущих яхт корма.А в Ваммельсуу, в огромном доме,Сукно вишнёвых портьер и тьма.Вот кончен ужин. Сквозь дверь налевоСлуга уносит звон длинных блюд.В широких окнах большой столовой —Закат в полнеба, как Страшный суд.Под ним становится снег багровымИ красный иней леса несут.Ступая плавно по мягким сукнам,По доскам лестниц, сквозь тихий домПодносит бабушка к страшным окнамМеня пред детски-безгрешным сном.Пылая, льется в лицо поток нам,Грозя в молчанье нездешним злом.Он тихий-тихий… И в стихшем домеМолчанью комнаты нет конца.Молчим мы оба. И лишь над нами,Вверху, высоко, шаги отца:Он мерит вечер и ночь шагами,И я не вижу его лица.<p>Игрушечному медведю, пропавшему при аресте</p>Его любил я и качал,Я утешал его в печали;Он был весь белый и урчал,Когда его на спинку клали.На коврике он долго днемСидел притворно неподвижен,Следя пушинки за окномИ крыши оснеженных хижин.Читался в бусинках испугИ легкое недоуменье,Как если б он очнулся вдругВ чужом неведомом селенье.А чуть я выйду — и уж вотОн с чуткой хитрецою зверяТо свежесть через фортку пьет,То выглянит тишком из двери.Когда же сетки с двух сторонНас оградят в постельке белой,Он, прикорнув ко мне, сквозь сонВдруг тихо вздрогнет теплым телом.А я, свернувшись калачом,Шепчу, тревожно озабочен:— Ну, что ты, Мишенька? о чем?Усни. Пора. Спокойной ночи.И веру холил я свою,Как огонек под снежной крышей,О том, что в будущем раюМы непременно будем с Мишей.* * *Она читает в гамаке.Она смеется — там, в беседке.А я — на корточках в пескеМой сад ращу: втыкаю ветки.Она снисходит, чтоб в крокетНа молотке со мной конаться…Надежды нет. Надежды нет.Мне — только восемь. Ей — тринадцать.Зов на прогулку под лунойОна ко взрослым повторила.И я один тащусь домой,Перескочив через перила.Она с террасы так легкоПорхнула в сумерки — как птица…Я ж — допиваю молоко,Чтоб ноги мыть и спать ложиться.
