Читаем Глиняный папуас онлайн бесплатно
Вы читали научно-фантастическую повесть про мальчика? Нет? Не читали? Ну, ладно, об этой повести я скажу потом, в конце. А сейчас я расскажу о не менее важном происшествии которое недавно случилось.
Мой двоюродный брат Володя утверждает, что такие происшествия случаются не чаще, чем раз в десять тысяч лет. Но я все-таки хочу рассказать про этот случай. Я ведь был его свидетелем. Случай произошел в музее. Еще когда мы поднимались по лестнице, я обратил внимание на чудовище с тремя руками. Я показал на него Витьке Коровину, но Витька усмехнулся, как всегда, когда он хотел кого-нибудь осадить или поставить на свое место:
— Самый обыкновенный южно-восточный бог.
Витька все на свете считал обыкновенным.
— А почему у него три руки?
— А почему у тебя две? — спросил Витька.
Мы прошли зал, потом еще два зала. Поднялись, потом снова спустились. Там, куда мы пришли, была тишина — особая, самая тихая, какая бывает только в музеях.
У стены стояли голые папуасы, чуть наклонившись, словно кого-то преследуя. Но даже издали было видно, что они не настоящие и сделаны довольно грубо из глины. Каждый из них держал в руках натянутый лук со стрелой. Стрела и лук были настоящие, в этом даже Витька не сомневался.
Марья Александровна, наша географичка, показывая на папуасов, объясняла бодрым и радостным голосом:
— За это мы должны быть благодарны Миклухе-Маклаю. Великий русский путешественник… Морозов! Перестань жевать! Здесь музей!
Мы стоим, слушаем, рассматриваем туземцев, утварь и стрелы. Переглядываемся. Перепелкин, спрятавшись за широкую спину Сидорова, показывает нам рожки.
И вдруг тишину нарушил громкий крик. Мы оглянулись и видим: в грудь Витьки Коровина вонзилась стрела и дрожит.
Марья Александровна кинулась и скорей стала вытаскивать стрелу, но стрела, как нарочно, не вытаскивалась.
— Кто это сделал? — голос у Марьи Александровны был уже не радостный. — Кто? Лучше сознайтесь!
Она подумала, что это кто-то из нас. Но оказалось, что это глиняный папуас выстрелил. Сам, без всякой помощи. Произошло редкое, почти невозможное явление, однако же физически вполне объяснимое. У папуаса отломился палец, тот, которым он держал и натягивал тетиву лука. И стрела вылетела, согласно законам механики. Все это произошло внезапно.
Прибежала низенькая толстая администраторша. Она тотчас же набрала помер и вызвала «скорую помощь». А затем раненного стрелой Коровина отвезли в Куйбышевскую больницу, в палату несчастных случаев и травм.
Марье Александровне стало плохо. Ей подали стакан с водой. Она отпила глоток, упала в кресло и сказала, как говорят только на сцене, не то сама себе, не то публике:
— Что я скажу родителям Коровина? Как объясню этот несчастный случай?
Я подумал, что действительно объяснить этот случай будет нелегко, особенно родителям. Мне приходилось читать, как стреляли из лука индейцы, защищая свою жизнь и свободу. А тут совсем другое дело, стрелял экспонат, хотя никто из нас не угрожал ни его жизни, ни свободе. Допустим, что папуас был из глины, но стрела-то все-таки оказалась настоящей.
— Что я скажу родителям Коровина? — спрашивала не то себя, не то нас Марья Александровна. — Как объясню им этот ужасный случай?
Но мы молчали и смотрели на папуаса, у которого отломился палец. И мне показалось даже, что папуас усмехнулся, как живой. Это, разумеется, был обман чувств. Папуас был все-таки из глины и усмехаться не мог даже в такую необыкновенную минуту.
Возвратились мы из музея очень взволнованные и все обсуждали происшествие. Кто-то из ребят сказал, что у Марьи Александровны, наверное, будут неприятности: как никак, Витька Коровин все-таки пострадал. И все наперебой стали говорить, что Марья Александровна здесь ни при чем — не могла же она знать, что у папуаса отломится палец и как раз в тот момент, когда мы придем в зал. За это должна нести ответственность администрация музея. Несчастный случай мог произойти оттого, что давно не осматривали пальцы у папуасов.
Перепелкин, как всегда, ляпнул:
— А по-моему, путешественник виноват, сам Миклухо-Маклай. Больше никто!
— Почему? — спросили мы.
— Должен же он был быть предусмотрительным, когда вез стрелы. Еще хорошо, что они не отравленные.
У всех несчастных и счастливых случаев есть одна особенность: слухи о них летят со скоростью света. Прихожу я домой, а там уж все знают и беспокоятся. Все меня трогают, ощупывают, словно я тоже пострадал. Мать заявляет категорически:
— Теперь — кончено! Больше тебе, Александр, не бывать никогда в музеях.
Отец тоже что-то бормочет насчет халатности администрации и безответственности музейных работников.
И только двоюродный брат Володя, он кончает математический факультет, говорит спокойно:
— Виновата не администрация, а теория вероятности. Теперь можно не беспокоиться, а спокойно посещать все музеи. Подобный маловероятный случай, согласно законам статистики и больших чисел, может произойти только через десять тысяч лет.
Слова Володи меня огорчили. Ведь я надеялся, что со мной тоже когда-нибудь произойдет подобный случай и в меня попадет стрела, долго томившаяся в обыденной скуке музейной жизни.
И все время вбегают разные люди: родственники, соседи и просто знакомые, они трогают меня, сочувствуют и возбужденно расспрашивают о происшествии, свидетелем которого я был сегодня утром.
В пятый, в шестой, в десятый раз я повторяю то, что уже говорил. И странно, происшествие отдаляется от меня, и мне начинает казаться, что это было не сегодня утром, а в прошлом году и что я даже не был свидетелем, а только от кого-то о нем слышал.
Взрослые, выслушав меня, начинают гадать, кто же виноват: учительница, администрация, великий русский путешественник Миклухо-Маклай или тот скульптор, который вылепил папуаса из недостаточно прочного и недоброкачественного материала, доверив экспонату лук и стрелу, настоящую папуасскую стрелу с очень острым и слишком опасным наконечником.
Ночью мне приснился папуас. Палец у него уже был на месте. Кто-то его аккуратно приклеил. И папуас сказал мне на чистом русском языке, без всякого акцента:
— Ладно, не сердись. И Коровин тоже пусть не сердится. Это случилось не по моей вине и не по халатности администрации, а по законам больших чисел.
Мне очень понравилось, что папуас не стал жаловаться на администрацию и свалил все на большие числа. На его месте я поступил бы точно так же.
Потом папуас исчез. Я проснулся и стал думать о Витьке и о больших числах, которым, по мнению моего двоюродного брата Володи, мы обязаны всем — и плохим и хорошим.
Теперь я хочу рассказать о Витьке Коровине и его жизни еще до того случая, когда у папуаса отломился палец.
Витька Коровин старался походить на взрослого, и это даже ему удавалось. Иногда мне казалось, что он имел право отпустить себе бородку и усы, если, конечно, они стали бы у него расти. Но усы и бородка, как известно, растут только у тех, кто достиг положенного для них возраста. А Витька еще не достиг. Наружность у него была детская: вздернутый нос, оттопыренные уши, веснушки на подбородке и на пальцах, насыпанные, как манная крупа.
Характер у него был не детский — в этом все дело.
На лице Витьки появлялась усмешка, когда кто-нибудь из нас, увлекшись, делился своим желанием совершить что-нибудь выдающееся — какое-нибудь путешествие, подвиг или большое научное и техническое открытие. Не то чтобы Витька был против научных открытий и подвигов, но он, совсем как взрослый, не верил, что эти выдающиеся открытия и подвиги совершит кто-нибудь из нас. При взгляде на Витьку и на его усмешку возникала нелепая мысль, что приключения, подвиги и разные великие открытия случаются только в интересных книжках, а в жизни все наоборот и почти нет подвигов и всяких открытий. Домашние хозяйки идут с сумками и авоськами на Деребкинский рынок, в окно парикмахерской видно, как парикмахерша стрижет и бреет красивого молодого интеллигента, на перекрестке скучает милиционер, газетчица в киоске продает газеты, и, кроме этого, пока нет ничего, все остальное только в книжках. Все это можно было подумать, глядя на Витькину усмешку и вообще на недоверчивое выражение его лица. Уж очень любил Коровин все привычное и доступное, все, что рядом с ним на Петроградской стороне или на Васильевском острове, а то, что далеко, в прошлом или будущем, то он не ценил. И еще он ценил тишину. Да, тишину. Терпеть он не мог шума. В этом мне пришлось убедиться, когда меня посадили с ним рядом, за одну парту, желая, чтобы я научился от него вести себя тихо, примерно.
Я много думал о том, что за человек Витька Коровин и почему он все делает медленно, осмотрительно, не спеша, обдуманно и спокойно.
Однажды я спросил его:
— А верно, что ты любишь тишину?
— Верно.
— А за что ты ее любишь?
Витька удивленно посмотрел на меня.
— Как за что? За то, что она никому не мешает. И вообще я люблю всякий порядок.
— Нет ничего скучнее порядка, — сказал я.
— А ты докажи, — сказал Витька.
— Как я могу это доказать, — сказал я, — это же не теорема, для которой Эвклид или Пифагор придумали доказательства еще две тысячи лет тому назад.
— Значит, не можешь доказать! — сказал Витька торжествующим голосом.
— Не могу. А ты можешь доказать, что тишина — это хорошо?
— Могу, — сказал Витька. И стал перечислять, почему тишина и порядок лучше шума и беспорядка.
Я долго искал убедительный аргумент против тишины. Потом сказал:
— А тишину любят только старухи.
— А старухи разве не люди? — возразил Витька. — Ты тоже когда-нибудь состаришься.
— Но старухой я никогда не буду.
— Докажи! — сказал Витька.
И он насмешливо посмотрел на меня, очевидно, думая, что я стану доказывать.
На другой день после этого спора я принес в класс интересный научно-фантастический роман и показал его Витьке.
— Где происходит действие? — тотчас же осведомился Витька.
— На Луне, на Марсе и в одной из далеких малодоступных галактик.
— Хорошо, — сказал Витька и усмехнулся. — А кто написал эту книжонку?
— Кто? Один известный писатель. Кто еще мог ее написать?
— Отлично, — согласился Витька зловещим голосом. — А он хоть раз побывал на Луне, на Марсе и в одной из далеких малодоступных галактик?
— Пока еще не бывал, но со временем…
— Ну, вот, — оборвал меня Витька. — Значит, он написал о том, чего не знает. Нет, я таких книжек не читаю.
— А что ты читаешь?
— Справочники, энциклопедии и разные исторические документы.
Документы… Я почему-то не люблю этого слова. Оно мне всегда казалось каким-то неприветливым, чужим и созданным для тех, кто не доверяет и сомневается. А Витька это слово любил. Не знаю, любил ли он слово «посторонний»; я терпеть не могу этого слова, и, когда читаю «Посторонним вход запрещен», во мне все кипит. Я вообще считаю, что посторонних не должно быть.
А Витька, действительно, любил словари и разные документы. И однажды он мне показал документ, в котором удостоверялось, что он, вышепоименованный Виктор Викторович Коровин, член общества друзей природы и обязан ее защищать, и что-то еще в этом роде.
Я его спросил:
— Что, это сама природа тебе выдала такое удостоверение?
— Природа, — ответил Витька. — А тебе что, завидно?
— А какие у тебя обязанности? — спросил я.
— Повсюду защищать растения и посадки, деревья и траву, а также животных.
— Я и без удостоверения их защищаю, — сказал я.
Над столом на стене Витькиной комнаты висело расписание, составленное им самим, — столько-то часов на физкультуру и защиту природы, столько-то на занятия английским языком, столько-то на шахматы, столько-то на прогулку и наблюдение за всем окружающим.
Свои наблюдения Коровин записывал в толстую тетрадь с клеенчатой обложкой. Однажды он меня спросил:
— Ты знаешь, что такое афоризм?
— Приблизительно знаю.
— Афоризм, — сказал Витька, — это сгусток мысли.
— Вроде сгущенного молока? — вырвалось у меня.
— Обыватель!
— Кто?
— Ты. Фарисей. И вообще мне не о чем с тобой разговаривать.
Два дня мы после того не говорили, так обиделся Витька за то, что я афоризм сравнил с молочной сгущенкой. Потом мы помирились, и разговор зашел о времени. Витька сказал мне, что он так хочет использовать свое время, чтобы не потерять ни одной секунды. Я стал ему возражать и говорить о том, что время идет быстро, когда не думаешь о пользе, и, наоборот, оно течет медленно, когда принимаешь лекарство, учишь урок или слушаешь нравоучение. И Витька стал уверять меня, что он нашел способ, благодаря которому он сможет использовать каждую минуту, но что этот способ он пока держит в в секрете.
— А когда ты его рассекретишь? — спросил.
— Может, и никогда.
— Хочешь унести тайну с собой в могилу?
— Попытаюсь, — сказал Витька.
И вот случилось никем не предвиденное событие. В Витьку попала стрела. А тот, кто ее пустил, уже снова стоял на своем месте у стены и снова держал в руках лук. И посетителям и экскурсантам было немножко не по себе. Они старались не задерживаться возле этого экспоната, забывая о том, что подобный несчастный случай может повториться только через десять тысяч лет.
Я пришел один и долго-долго стоял возле экспоната, смотря на приклеенный палец и на стрелу с острым наконечником, потом пошел туда, где стояло чудовище с тремя руками. И я думал: правильно ли поступила природа, дав человеку не три руки, а только две? Допустим даже, что правильно, но третья рука все равно могла бы пригодиться. А возвращаясь из музея, я все время думал о том, что бы я делал, если бы имел третью руку. И когда глядел на прохожих, мне казалось, что у них чего-то не хватает. Но довольно о третьей руке, тем более, я читал недавно, что эволюционный процесс ничего не делает зря и двух рук нам вполне достаточно. Теперь пора вернуться к Витьке. В школе рассказывали, что хирург, старик с серебряными усами и в генеральских лампасах, вытащив стрелу из Витькиной груди, сказал:
— Ее нужно вернуть туда, откуда она прилетела, — в прошлое.
Слова главного хирурга очень смутили остальной медицинский персонал. Смутили и озадачили. И поэтому стрелу пока оставили лежать на столе, рядом с хирургическими инструментами. И только один из ассистентов притронулся к ней рукой в резиновой перчатке, очевидно, не доверяя своим глазам, а потом нервно отдернул руку, точно в стреле был электрический ток.
На другой день, придя в себя, Коровин попросил, чтобы ему немедленно принесли стрелу. Но дежурная сестра наотрез отказала ему. Дело в том, что за стрелой приходила сотрудница из музея и унесла стрелу с собой, Стрела имеет большую научную и историческую ценность, и, кроме того, она зарегистрирована в специальной ведомости как государственное имущество и за ее сохранность отвечает определенное лицо.
— И все-таки зря вы отдали, — сказал Витька.
— Иначе я не имела права поступить, — возразила сестра.
— А вы докажите!
Это было любимое Витькино слово. Но дежурная сестра этого не знала.
— Что доказать? — спросила сестра.
— Докажите, что ваш поступок правильный.
Дежурная сестра обиделась. У нее был нервный, издерганный больными и травматиками характер.
— Пусть, — сказала она, — тебе лучше доказывает тот, кто по ошибке пустил в тебя стрелу.
— Он не по ошибке, — в свою очередь обиделся Витька.
