Читаем Глаза лесной чащи онлайн бесплатно

Я шел к Хасу. Гора у нас такая есть, с укороченным человеческим именем, - Хасан. Шел затертыми дождями тропами или, по старой памяти, прямиком, среди притихших лесов и скал, над речками с улыбчивыми форелевыми заводенками.

Под ногами бронзовой фольгой гремела листва. Разгребу ее прикладом ружья, а под ней - каштаны, еще в коричневой лакировке, сердечко к сердечку лежат. И повеет от них грустным холодком. И словно попросят они: «Ну, побудь с глазу на глаз со своим прошлым!»

Да, каштаны были первой пищей жителя наших гор. Их пекли и варили, как картофель, хозяйки готовили из них суп-пюре, приправленный отжатым из ядер грецкого ореха маслом. Сухие, очищенные от кожуры каштаны размалывали и, прибавляя в эту муку кукурузной, пекли лепешки, а то и хлебы. И не было беды в том, что хлеб припахивал жженой костью и прилипал к деснам.

Вспомнилось, как я больной ел приторно-сладкий суп, а мать глядела на меня, как на обреченного, и говорила:

- Вижу, сынок, не ты его ешь, а он тебя.

И я успокаивал не столько ее, сколько себя:

- От этого еще никто не умер. Без него хуже…

Однако я готов поклониться хлебу лесному, как дорогому мне памятнику. За себя и за всех, кого в трудные годы он поддержал на земле. Да и сейчас, пожалуй, с ним не терпят нужды ни птица, ни зверь, ни путник, который пренебрег простой мудростью: идешь на день - возьми харчей на неделю…

Я шел и раздумывал. Почему не подождал меня охотник Лях? Передал через жену: «Пусть идет к Хасу» - и ушел раньше условленного времени. Непонятный поступок. Мало я знаком с Ляхом. Диковат он и, кажется, самолюбив.

А вот и Хас. Салам, дорогой Хасан! Много лет не виделись. Ты все такой же-оторочен скалами, иссечен промоинами и на верхушке твоей, как в нашу последнюю встречу, горят нежаркие лучи солнца, точно они и не гасли. А я начал сдавать. Годы нас, людей, не красят…

И вдруг:

- Э-геей!.. Подворачивай сюда-а!

Это Лях увидел меня. Долговязый, в кургутке, он стоит под горой и машет мне треухом.

Охотник, оказывается, пришел не один. Смуглый худощавый паренек с едва проклюнувшимися усиками, сидя на листве, ощупывает меня светлыми глазами.

Где я видел парня?.. Ах да! Киномеханик Уткин. Он как-то показывал у нас фильм, и мы немного познакомились. Тоже, стало быть, напросился в напарники к известному зверобою. Что же, большой котел веселее кипит.

Митя встает, степенно пожимает мою руку, а Лях часто моргает когда-то голубыми, а теперь точно вылинявшими глазами, подергивает щекой, испорченной медвежьими когтями, и бубнит:

- Прости, что не подождал тебя. Думал, ты пошутил насчет охоты. А тут еще Митрак явился. Ну и, того…

- Не стоит об этом,- прервал я его.- И сам добрался, не гость в горах.

- Лучше, дядя Вася, про медведя заканчивайте,- сказал Уткин.

Моим перваком интересуется. Ясное дело - новичку занятно,- оживился Лях, садясь между мной и Митей на бревно.- Ну вот… Иду я, значит, на рассвете за рыбой. Спускаюсь преспокойно к речному перекату, где моя снасть стоит. А он, прохвост, оказывается, раньше моего пришел. Взял в охапку мою вершу вместе с уловом и правится к тому берегу. Несет, как человек. И такой меня азарт взял, что, помню, даже жилки в ногах заиграли. Рыбы не жалко - -пустое! Медведя добыть захотелось. А я, между прочим, с ружьем был. Отцово украдкой брал, своего еще не имелось. Пульнул в него из-за куста жаканом, а из другого ствола - картечью. Вижу - верно положил свинец. Вода под зверем рыжая стала… Бросил он мою посудину и - к берегу: ковыль, ковыль. Доковылял до сухого места, на столько духу хватило… Так-то, парень, с первым было. С него и пошло…

- А в глаза живому медведю когда-нибудь смотрели? - вдруг спросил в упор Митя.

- Что?.. В глаза, говоришь?

- Да, в глаза!

Охотник вскинул удивленно желтую шерстку бровей и засмеялся надломленным фальцетом.

- Забавный ты, Митрак! В глаза смотреть медведю. Девка он, что ли?

- А вы бы посмотрели все-таки, какие они? Может, поняли бы, что пулять не всегда полезно.

Спокойное упорство парня кольнуло Ляха. Он вскочил и заговорил резко:

- Иди-ка ты со своими глазами куда подальше! Хвоста медвежьего не видел, а туда же, с подковырками. Мне они, глаза эти, что волку бюллетень! Понял ты это?

- Ничего не понял, - холодно отрезал Митя.

Правая ладонь Ляха сжалась в кулак. Шрам на лице побагровел. На виске проступили паутины жилок. Искра мала, говорят, да пожар родит. Он готов был ударить парня. Но пересилил себя. Отошел к родничку, что с клекотом выбивался из расселины в скале. Напился и начал пригоршнями плескать воду в лицо.

Повидал я гордецов, а такой - редкость. Из-за чего завелся - глаза медведя! Шутя Дмитрий поджег его или с целью? Кажется, неспроста.

- А вы как встретились с первым? - обратился Митя ко мне.

- Неожиданно и просто,- говорю я и рассказал, как мы с медведем под одним деревом, скрытые туманом, собирали орехи, как сошлись с ним чуть не нос к носу, и оба - я, мальчишка, и он, лесной силач, напуганные встречей, удирали в разные стороны.

- А в глаза ему не посмотрели?- стоял своем Митя.

- Нет, - говорю, - не до глаз было.

Подошел поостывший, но еще хмурый Лях. Буркнул:

- Пора… Лясы - делу не подмога.

Выгревные склоны озарял оранжевый свет у ручья, куда мы шли вслед за Ляхом, уже густела вечерняя тень.

Берега скалистые, и мы прыгали с камня на камень у самой воды.

Вот по обе стороны - распадок, словно рассеченные могучим ударом, открывали проход через ручей. Много следов, особенно медвежьих. Этими воротами звери проходят на пастбище и, возвращаясь на дневку, пользуются попутным водопоем.

- Кто будет на переходе?- спросил, изучая следы, охотник.

- Я останусь,- отозвался Митя.

- Садись, пожалуй… Да в глаза не засматривай, не невесту пришел выбирать.

Идем уже вдвоем вверх по сыпучему откосу. Плитнячок похрустывает: труфф, труфф… Неожиданно вышли на след медведя. Хорошо, что листвы нет. По каменному крошеву можно подойти почти бесшумно.

Возле куста лещины охотник остановился. Отодвинул мешавшую смотреть ветку и, когда я подошел, зашептал:

- Гляди, какой забрел в наши места! Жалко, что отсель заряд не достанет. Не упустить бы!

Огромный медведь с серебристой шерстью пасся вдали под каштанами.

- Ты вот что. Подбирайся к нему отсель, а я подскачу вон на тот перешеек, - указал Лях вправо на отлогий взгорок.- Если у тебя промашка выйдет, то ко мне пойдет или на переход, больше некуда. Не спугни только!

Иду с гулко стучащим сердцем, точно на войне «языка» брать. Прикрываясь стеной ожинника, держусь наветренной стороны, чтобы обмануть чуткость зверя. А в голове, как буравчик, Митин вопрос: «А в глаза ему не взглянули?» Зачем это парню? Почему и я думаю о том же?

Лежит буреломина, мохом, как шерстью, поросла и от средины делится на два рожка. Смотрю в пролысину. Зверь в десятке шагов. Передвигается вразвалку, набивает рот каштанами и, приседая, вышелушивает из них мякоть. Тяжелый и неуклюжий, он с треском ломает попадающие под ноги ветки.

И снова - Митин вопрос о глазах. Какие же они? Не видно. Бросаю через валежину камешек. Зверь круто поворачивается и смотрит на меня.

Вот они, глаза! Маленькие, округлые, как две черешни, упавшие в мох. В них - крошечные фонарики тревоги и вовсе нет хищного накала, как у волка или рыси. Не помню случая, чтобы наш медведь напал ради пищи на человека или животное. А если, скажем, он порвал щеку Ляху, то лишь потому, что был в отчаянии полученных ран. Тут и ящерица защищалась бы!

Смотрю и смотрю в медвежьи глаза, чтобы потом рассказать о них.

Бить? Нет, ни за что! Отвожу дуло ружья в сторону и нажимаю спусковой крючок. Живи, Топтыгпи! Может, твои дети или внуки станут цирковыми артистистами и я буду аплодировать их талантам. И вообще-то я могу стать твоим убийцей!

Пуля шлепнулась о какое-то дерево. Медведь прошелся по кругу, словно в танце, и спорой иноходью, так удивительной при его тучности, помчался к перешейку.

- Не туда! Там - смерть! - кричу ему тревожно.

Он будто понял меня. Круто свернул к переходу и скрылся за пригорком.

А у ручья - не смерть? Идут беспокойные минуты. Митино ружье молчит. Слабо донесся свист, а выстрела там и не было. И я вздохнул облегченно.

Подбежал Лях. Лицо потное. Шрам горит. Шапчонка чудом держится на левом ухе.

- На меня не пошел. Светрило, кажется. Ты промазал, что ли? - И он начал бранить Митю: - А тот свистун небось под самым носом пропустил! Морду бы ему побить за это! Какая туша ушла!

А мне досадны его переживания, и сам он становится противным. Человек работает станочником на лесозаводе. Заработки, как говорится, дай бог каждому. Свиней дома откармливает. Ну зачем ему убитый медведь? Да он, кажется, ни перед косулей, ни перед оленем не устоит…

И вдруг, словно утверждая мою мысль, Лях вскинул ружье и выстрелил. К его ногам упал кровавый комок лесного доктора-дятла.

Тут я шагнул к нему и, не пряча злость свою, сказал:

- Волк ты, Васька, кровожадный! Что же ты делаешь в своём доме?

- Ну, ты легче на поворотах,- ощетинился он. - Не то…

Не знаю, что произошло бы между нами, если бы из-за орешников не показался Дмитрий. Лицо парня сияет счастьем. Чему радуется - не поймешь сразу.

Лях загреб щебнем свою жертву и, нахохленный, вышел навстречу Уткину.

- Почему не бил-то?

- Как не бил?- Парень смерил его насмешливым взглядом. - Дважды ударил: в профиль и в фас.

- Что городишь? Свихнулся, что ли, с испугу?

- Да стрелял же, честно говорю! Только не из ружья, а вот из чего. - Он расстегнул ватник и, к нашему удивлению, показал фотоаппарат. Потом с живостью начал рассказывать мне: - Смотрю, мчится этакая махина, с бизона ростом. А у меня точки съемки уже подготовлены и аппарат перед глазами. Щелкнул в профиль. Бежит ближе. Свистнул - остановился. Щелкнул крупно в фас. Ох и снимочки будут! А глаза! Видели бы, какие это глаза! В них все сразу - растерянность и решимость, страх и отвага, даже мысль видна.

- Смотрел, Митя,- говорю. - Но ты лучше видел…

- Понятно! - отрубил Лях и зло плюнул в сторону. - Черт меня дернул пойти с такими!

Вобрав в плечи морщинистую шею, он зашагал вниз, в мутную синь вечера.

- Чужак! - коротко оценил его Митя.

И я был согласен с ним. Такому, как Лях, лес - поле боя.

Осколок крупповского металла, так и не извлеченный хирургами, опять уложил меня в постель. Было трудно. И не столько от боли, притерпелся за много лет, а от того, что на дворе - и звон, и жужжание, и цветение, и весенняя теплынь, а я, огороженный стенами, глотал пилюли.

Врачи твердили: «Главное - покой». Жена перед уходом на работу раскрывала окно в сад и предусматривала все, чтобы мне не пришлось вставать. Только сын Геша был иного мнения. Утрами, приоткрыв комнату, он спрашивал:

- Ты, пап, скоро встанешь?

- Не знаю,- выговаривал я с трудом.- Может, скоро.

Геша вздыхал, моргал влажными глазами и скрывался за дверью.

В одно утро за окном на расцветшей черешне неожиданно запел дрозд. Старался изо всех сил, но чувствовалось, молод еще, недоучен. И все-таки пел приятно. Не Косой ли? Другой, пожалуй, не осмелится на такую близость к человеку. Посмотреть бы!

И - решаюсь. Опираясь о спинку кровати, потом о шкаф и стол. Вот и окно. Прямо в весну! Белая ветка постукивает по стеклу, а где-то на верхушке дерева - певец. В глазах рябит, ничего не вижу. Геша в соседней комнате зубрит теоремы об углах.

- Подай-ка, - говорю, - сынок, бинокль.

Он вбегает в комнату и радостно вскрикивает.

- Ура! Папка ходит!

- Тсс! - предупреждаю я и киваю на дерево. - Слышишь? Не наш ли Косой пожаловал? Давай бинокль.

Долго всматриваемся. Наконец отыскиваем птицу. Окрашенная утренними лучами, она кажется отлитой из меди. Вот склонила к нам голову: правый глаз прикрыт пленкой, точно лепестком. И мы с Гешей почти одновременно воскликнули:

- Он! Наш Косой!

Мне долго не выстоять, и сын провожает меня в постель, Косой вновь запел. Я слушал и думал о нем.

Прошлой весной я увидел его на камне в лесу уродливым пуховичком. Лапки беспомощно раскинуты, клювик приоткрыт, а правая сторона головы кровоточит. Перед ним - приподнятая голова гадюки. Работает язычком, готовая впиться.

Отогнал я змею. Поднял дрозденка. Попоил изо рта, как поил в детстве слабых цыплят. Он похлопал клювиком, значит, должен выжить. Гнездо было высоко на гладкой бучине, не добраться. И какой смысл? Жила бы дроздиха, давно помогла бы малышу.

Кормили мы с Гешей его вдоволь, берегли от кошек и прочих хищников. И птенец начал одеваться в перо. Только глаз пропал. Наверное, падая из гнезда, выбил сучком. Потом выросли маховые и рулевые перья, и он стал темно-сизым красавцем. Мы перестали стеречь его. Пусть привыкает к самостоятельности! И он улетал на целые дни, а на ночь возвращался в клетку, которую мы, на всякий случай, запирали.

Но в конце лета наш Косой уже не прилетал. Мы понимали, что лес - его стихия, да и готовили-то мы его не для неволи, но все-таки погоревали…

Теперь он как бы вернулся с певческих курсов: оценивайте, мол! Что же, плохим пение не назовешь, хотя оно далеко от совершенства. Но мне стало как-то покойнее от птичьего голоса.

С того дня Косой навещал нас каждое утро. Стал даже надоедать своим небогатым «репертуаром». Я думал: «Нашего бы, курского, соловья сюда, тот бы спел!» Подумаю и сразу увижу заросший дедовский садик, седые березки над болотистой речкой и себя, мальчишку в холстяных штанишках, считающим в пахучем вечернем мареве соловьиные коленца. Чудесный голос до сих пор живет во мне, хотя прошла груда лет и событий.

И чем больше я думал о соловье, тем сильнее росло недовольство пением Косого. Иногда я даже пробовал насвистывать по-соловьиному. Когда-то выходило натурально, теперь не очень, отвык.

И вот раз, рано утром, в полусне услышал настоящего соловья. Откуда? Гоню дремоту. Нет, не бред, взаправду поет! Да так верно, четко и красиво, что боюсь шевельнуться, чтобы не спугнуть.

Прошла, может быть, четверть часа, и трель оборвалась. Неужели спугнули? Подхожу к окну. Осторожно оглядываю черешню, уже обронившую цвет. Вон он, на верхушке! Да это же не соловей! Это наш Косой! Неужели он пел? Но стоило посмотреть под дерево, как все прояснилось. Мой желтоголовый Геша возился там со свое «Яузой». Выходит, пела не птица, а машина, на электронных лампах!