Читаем Гюда, самолетная томте(СИ) онлайн бесплатно
Annotation
О домовых ХХ века и деревянных самолетах.
Клещенко Елена
Клещенко Елена
Гюда, самолетная томте
- Ни стыда у тебя, ни совести, - сказал отец. Ругался он редко, вышло - как топором отрубил, и у Гюды в сердце что-то оборвалось. - Яйцо нахлобучила и рада? Где это видано, чтобы девица летала по небу?
Гюда подвигала шлем на голове. Толстый, будто тыквенная корка, с мягкой подкладкой, с заостренным темечком. Не такой фасонистый, как тот, что носит Карл Седерстрём, Летающий Барон, зато надежный, защитит голову в случае чего. У нее, правда, еще не бывало такого случая.
- Летают, батюшка, - ответила она спокойным голосом. - В Америке и в Англии есть авиатриссы, про них и в газетах пишут.
- В газетах. - Отец яростно засвистел пустой трубкой. - В них не то еще пишут. А я тебе скажу: не бывало такого, чтобы девица из Энарсонов жила в доме с авиатриссами. Авиатриссы... слово-то какое французское, у нас они проще называются.
Гюда тоже засопела, набычилась - острой верхушкой шлема вперед, как будто забодать собралась родного отца. Норовом они могли бы помериться.
- Те женщины, батюшка, называются метрессы, вы спутали. Авиатрисса - женщина-авиатор.
- Женщина! - отец ударил кулаками по коленям. - Авиатор! Соплюха! Слишком нарядная стала, чтобы молоть зерно, а?
Гюда с достоинством промолчала. Только щекам стало горячо.
- Да что ты понимаешь в этих штучках-дрючках?!
- Уж побольше тебя!
Не хотела грубить отцу, само вылетело. Так правда же.
У нее и в мыслях ничего подобного не было, когда матушка вдруг сказала, что в воскресенье они с тетушкой управятся на постоялом дворе сами, а Гюда, малышня и отец могут вместе с людьми пойти в Какнес (так она до сих пор называла Гардет) смотреть полет аэроплана. Гюда не очень-то и хотела, летящий аэроплан она уже видела один раз, и вообще все эти автомобили, поезда и пароходы не особо ей нравились. Девушка поумнее Гюды догадалась бы, в чем тут суть, когда матушка дважды повторила, что Нильс, внук ее троюродного брата, тот, что состоит при кавалерийских конюшнях, все там до тонкости знает, видел все полеты, и чтобы они непременно его нашли, он им все покажет. Можно подумать, хитрая наука - отыскать в небе аэроплан!.. Или хотя бы тогда, когда матушка велела ей надеть свежую рубаху, торжественно распахнула сундук, выложила на лавку новенький черный лиф и почти новую полосатую юбку, а тетушка достала из шкатулки свое ненаглядное золотое ожерелье, что помнило чуть ли не первых людей на берегу пролива и приносило удачу. Нет, Гюда не поняла. Только расцеловала матушку и тетушку за то, что они ее так любят. А вышло - на прощание.
Отправились, как только люди вернулись из церкви. Чтобы не бить ноги зря, поехали в пролетке, которая везла жену и дочек Хансена, местного богача. Отец хотел на телегу, Гюда отговорила: Хансениха с девочками точно едут смотреть полет, а телега свернет на рынок, это раз, а два - у пролетки рессоры. Или он хочет, чтобы Хильдур опять вырвало, а мальчишки набили шишек?
Городские господа в сюртуках и шляпах, из тех, что "изучают народные верования и суеверия", спорят, какого роста томте: три фута, или три дюйма, или всего один дюйм. Спор этот пустой. Иногда нужно быть больше, иначе как управиться с лошадью и коровой? Иногда нужно быть меньше, иначе как починить маслобойку или достать из мышиной норы ложку, которую запихал туда хозяйкин сынок? Да и спрятаться как? Они отлично поместились под сиденьем кучера, все семеро - Гюда с папашей и пятеро старших мелких. Будь кучер менее трезвым, отец поехал бы на лошади, но с утра не рискнул. К тому же и мальчишки запросились бы, а им еще рано.
Весело ехать в темноте, когда ничего не видишь, кроме светлых щелей, а только слышишь и чувствуешь дорогу под колесом. Вот качнуло на крупном камешке, вот, должно быть, куст боярышника на обочине - вскипело воробьиное чириканье. Встречный стук копыт - старая кобыла, за ней скрипит телега. А вот и понтонный мост из Торсвика в Ропстен - копыта застучали звонко, а снизу гулко ударила волна, запахло морской пеной... И снова мягкая немощеная дорога предместья, и скоро свет в щелях позеленел - въехали в рощу.
Нильса из конюшен искать не пришлось, сам подбежал. Сорвал с головы красный колпак и так принялся им махать, приветствуя гере Энарсона и милую фрекен Энарсон, что отец покрутил головой в изумлении, а мерзавцы-мальчишки затеяли передразнивать учтивого кавалера. Но, получив по леденцу, унялись. А бойкий Ниссе предложил всей компании влезть на деревья у опушки, откуда хорошо виден луг. А луг, понимаете ли, фрекен, потому что аэроплану надобно много места, чтобы взлететь и приземлиться, вот и лошадей сегодня не выпустят...
Ниссе решительно направил отца с мелюзгой к подножию клена, а Гюду поманил к другому. Гюда удивилась, посмотрела на батюшку - тот пошевелил бородой, будто старался не улыбаться, и подтолкнул ее коленом.
Только тут Гюда смекнула. Аэроплан, как же! У них уже все договорено! Вот еще выдумали - Нильс с конюшен! Ладно, коли мне не изволили объяснить, то и понимать ни к чему.
Они оба скинули башмаки и полезли вверх. Кора у клена ровная, но не глаже иной стены. Ниссе лез первым, не пытался приотстать, чтобы заглянуть под юбку, зато часто оглядывался и протягивал ей руку. Гюда упрямо мотала головой: еще чего! Так добрались почти до самой верхушки кроны, где иссохшая ветка сделала просвет. Ниссе уступил ей удобное место возле ствола, и они уселись рядом, болтая ногами. В карманах у Ниссе оказались два пирожка с яблоками и поздний крыжовник, да еще булькающая баклажка. На баклажку Гюда взглянула сурово - не такой большой праздник, чтобы днем пить, а другие подношения приняла.
Это оказалось неплохо - сидеть на солнышке, жевать пирожок и глядеть на мир с высоты. К востоку блестят под солнцем бессчетные крыши Эстермальма, острые шпили церквей. В той же стороне зарыты под землей старые клады, там, может, спят еще сто пятьдесят таких ожерелий, как тетино, но люди об этом не знают. К югу - голубеет за деревьями вода пролива, мачты с парусами, а за ними кудрявые холмы Юргодена. К северу поля и опять вода - пролив Меньший Вартан, который они только что переехали, прямо внизу - просторный луг, все еще зеленый, крест-накрест перетянутый тропками. А на лугу толпа. Зонтики барышень и дам - белые кружевные, как таволга, малиновые, как кипрей на скалах, голубые, как незабудки. Золотятся соломенные шляпы, котелки и цилиндры поблескивают вороньим крылом, а иные, летние, - серые. А колясок-то, колясок! Полгорода собралось. Спорят о чем-то двое солидных мужчин, девушка смеется, кричат дети, гоняясь друг за дружкой, студент и подмастерье задирают друг друга, перекрикивают, кто кому первым даст в ухо, а все вместе звучит, как море или музыка.
- Где же аэроплан? - строго спросила Гюда у Нильса, будто это он был виноват в промедлении.
- Скоро привезут. Они подводу наняли, я узнал у братца.
- На лошадях? А сам он прилететь не может?
- Никак невозможно. Места нет для взлета. Особая подвода нужна, и лошадь смирная: аппарат ценный.
- Ваши мужчины все при лошадях, что ли?
- Почитай что все.
- Скажи, Ниссе (он сразу подался к ней, аж ягоду не дожевал), как это ты у кавалеристов? Можно ли? Ведь они солдаты, им велят на войну идти, убивать.
- Это так, милая фрекен Гюда, - покладисто согласился он, - только войны сто лет не было, и, храни нас добрый огонь, еще сто лет не будет. А за лошадями пригляд нужен. Это у нас дело семейное, ты верно сказала.
- А что, правда ли, будто ваш Ялмар ушел на корабль?
Про Ялмара Гуннарсона, корабельного томте, троюродного дядю Ниссе, мать строго воспретила спрашивать и даже случайно его поминать. А только Гюда часто делала наперекор. Но Ниссе ни капли не смутился.
- На фрегат, - уточнил даже с гордостью. - А что ж, и на корабле кто-то должен за порядком смотреть. Корабль тот же дом.
- Какой же он дом, если земли вокруг нет?
- Земля где-нибудь да есть. Главное - люди и доброе дерево.
- Как же он решился... - протянула Гюда. Ей правда стало любопытно. Вот живешь ты, живешь, делаешь свое дело, ждешь праздников, любишь родных - и вдруг собираешь вещи в узелок и уходишь далеко-далеко. Зачем?
- Я его спрашивал. - Вредный Ниссе сказал и умолк. Таинственный такой.
- Ну, и что же?
- Он сказал - когда увидел эти паруса, все забыл. И себя забыл, кто он есть и как его зовут. Только их видел.
- Вот глупости. (Матушка говорила: Гюде лучше бы оставлять при себе, что думает.) Нельзя забыть, кто ты есть, конечно, если ты в своем уме.
- Ну да. (Ниссе вздохнул и придвинулся ближе, незаметно, по его мнению.) Я этого тоже не понимаю. Меня взять, я бы не уплыл никуда. Я бы женой обзавелся, хозяйством... и, ну...
Наклонив голову, Гюда потихоньку следила, как круглые конопушки на щеках Нильса исчезают в румянце. Нильс был темно-рыжий, как все в его роду. Рыжий-красный: снимет колпак, а будто все в колпаке. Славный парень. Не красавец, но и Гюда с лица не лесная дева: нос утюжком, веснушек тоже много, только что мелкие и темные, через частое ситечко набрызганные, глаза не из больших, и волосы вечно стоят торчком, словно белый пух отцветающего осота.
- Дело хорошее, - бабушкиным голосом одобрила она. - Почему бы тебе не посватать Асу? Говорят, она на тебя заглядывается, и красавица, и рукодельница. Или подожди, пока Фрида из Сёдертелье подрастет, она еще лучше. Зимы через две будет на выданье...
Она перебрала еще двух-трех девиц томте, обстоятельно и по-дружески останавливаясь на свойствах каждой, пока багровый до ушей Ниссе не скрипнул жалобно: "Гюда..."
- Что?.. Ах, смотри, смотри: везут!
Толпа громко приветствовала авиатора и помощников. Сверху аэроплан напоминал руну Тюр - длинное тело с боковыми ветками крыльев. Имя у него было иностранное: Блерио. Хвост казался не очень-то прочным, так, пустота на перекладинках, да и весь аэроплан был какой-то хрупкий. Ниссе объяснил - это для меньшего веса. Кажется, он был рад оставить разговор о женитьбе и заняться самолетом. О моторе сказал диковинное: "Пятьдесят лошадиных сил" - как это так?.. Но переспросить Гюда не успела.
- Смотри, механик заливает бензин. Пропеллер крутнул. Все, теперь можно включать зажигание.
- Что?
- Мотор запускать. Слышишь?
Сквозь гомон толпы пробивался странный звук - будто жужжал огромный, ростом с тюленя, хрущак.
- Вот, видишь, пилот поднял руку, сейчас помощники отойдут... о-о-о, побежал!
Аэроплан понесся вперед, споро, как автомобиль, сложно собирался укатить в город на своих колесах, а потом... потом его оторвало от земли. Он не махал крыльями, как птица, было иначе: так отрывает лыжника, когда он катится с горки и попадает на крутой уступ. Но здесь под ним было гладкое поле, зеленая трава, а он упал вверх, будто вниз, без возврата, и Гюда обхватила кленовый ствол, чтобы не упасть туда вслед за ним. Толпа взорвалась воплями. Ниссе тоже орал от восторга и бил в ладоши.
А он летел, как стрекоза, он и похож был на стрекозу, и звук похож. Но стрекозы не выписывают плавных кривых, кругов и восьмерок - так конькобежец на замерзшем канале невозмутимо показывает свое мастерство, ничуть не замечая восхищенных девичьих взоров. И вдруг он поравнялся с вершиной клена, и Гюда различила над туманным кругом винта лицо пилота. Ну как лицо: две блестящие бляхи очков и сжатые губы. Он мчался прямо на них, но, конечно, их не видел, только зеленую крону, вставшую на его пути, и что-то сделал, от чего его Блерио отвильнул вверх. А за ним хлестнул ветер, как волна за промчавшейся мимо парусной лодкой, рванул за все листья сразу, так что Ниссе обеими руками схватил свой колпак.
Аэроплан заложил еще одну петлю и пошел вниз. Ударился о землю (клен легонько вздрогнул в ответ) и быстро покатился. Над толпой взлетали шапки и шляпы.
Гюда перевела дыхание. Шум прудовой водой колыхался в ушах. Медленно, как бы нехотя вспомнила: она - Гюда Энарсон, девица томте с постоялого двора в Лидингё. Дочь, внучка, правнучка, племянница, тетка, сестра. Невеста. Та, кто сидит здесь на дереве в тетином ожерелье и новой юбке. В глазах у нее летал аэроплан.
- Гюда, ты как? Напугалась?
Она помотала головой.
- Ниссе, не отведешь ли ты меня туда, где они держат его? Хочу посмотреть его близко... Аэроплан, кого еще!
Аэроплан Блерио стоял в старом амбаре, где по углам еще лежала солома. Было там темновато, но кому из томте это мешало?
Полированные сосновые рейки. Всего четыре длинные ("лонжероны") образовывали хвост, а короткие ("нервюры") соединяли их, вроде мережки в вышитой скатерти. Нет, не весь деревянный, голова обшита железом. Колеса - два больших и третье малое, подпирающее хвост - были на пружинах, чтобы не сломаться при посадке. Крылья туго обтянуты льняным полотном, они тоже решетчатые, из реек, а держат их толстые рояльные струны. (Отстань, Ниссе, не до тебя!) Много, много струн, надежно закрепленных винтами. Э, а крыло-то может шевелиться, чуть-чуть изгибается. А там, сзади... там хвост: руль высоты и руль направления. Тангаж - это вверх и вниз. Крен - крен и есть, боковая качка на лодке. Рысканье - вправо-влево.
Слова всплывали сами, странные, чужие, однако понятные. Ошибаются те, кто думает, будто томте, народец дикий, древний, ничего не знает, кроме сена и навоза. Кто из людей поумнее, тот спросит, как они в таком случае обходятся с маслобойками, веялками и мялками. А кому хочется еще подумать - подумайте о том, как хитро устроены лошадь и корова, сколько в них косточек, сухожилий да всякой требухи и селезенок. И после этого вы воображаете, что Гюда Энарсон не поймет, как устроен аэроплан? Ну, летает, так гусь и ворона тоже летают.
Винт, в нем все дело. Полированный, из ясеневого дерева. Дерево не наше, заграничное, наверное, французское. И вырезан так, что похож... похож на две крылатки клена, вот на что! Гюда как наяву увидела летящую в осеннем воздухе крылатку: вертится, быстро-быстро, превращаясь в туманный круг. Ее крутит воздух, и она летит вниз. Но медленнее, чем падает орех или даже осенний лист, а иногда перестает падать и начинает подниматься. И ветер уносит ее далеко-далеко, и потом в чистом поле вырастает маленький клен. А если бы крылатка сама крутилась, она бы полетела вверх?.. Будто сквозь сон, Гюда услышала, как Ниссе стукнул обо что-то кулаком, помянул горных троллей и ушел, нарочно стуча башмаками. Но она не была виновата.
