Читаем Гелиогабал онлайн бесплатно

Многочисленные авторы на протяжении многих веков описывали бесчинства, зверства и безумства римских императоров. В двадцатом столетии это навязчивое увлечение (ныне разделяемое и кинорежиссерами) обострялось в периоды глубоких потрясений и социального распада: в 1910-х в Германии, в 1930-х во Франции, в 1960-х в Японии. Грандиозное злоупотребление колоссальной властью, всепоглощающее желание достичь сексуального экстаза и забвения, насилие, пытки и деспотическое истребление целых народов остаются не менее живыми и насущными проблемами и в наши дни. Фигура одного из императоров, бога-подростка Гелиогабала (а также безумца Калигулы и матереубийцы Нерона), с его недолговечным и раздираемым противоречиями царством золота, крови, спермы и экскрементов глубже всего связана с современными маниями, тревогами и желаниями. Четырехлетнее правление Гелиогабала, убитого в восемнадцать лет, сопровождалось инцестом, содомией, дебошами и анархическим осмеянием государственной власти. Яркая биография Гелиогабала, написанная Антоненом Арто, самым точным образом соотносит бесчинства Гелиогабала, опирающиеся на его верования, с потрясениями, сокрушающими современные империи, современные народы и современные взгляды.

Антонен Арто более всего известен как легендарный основатель Театра жестокости, выдающегося проекта, полностью изменившего природу театра и перформанса, а также как диссидентский поэт-сюрреалист и кинорежиссер, который без труда перевоображал и перебредил Андре Бретона, за что и был изгнан из сюрреалистической группы. В 1933-м году издатель Робер Деноэль (впоследствии убитый) предложил Арто написать биографию Гелиогабала. Фигура этого императора была в высшей степени значимой для Франции 30-х годов, когда моральные системы страны распадались в преддверии войны и нацистской оккупации (во время оккупации Жан Жене напишет пьесу о Гелиогабале, а затем уничтожит ее). Арто несколько месяцев собирал материалы для книги в Национальной библиотеке в Париже, изучал древние эзотерические и астрологические тексты и работы по римской истории. Книга, которую Арто диктовал по своим заметкам, преимущественно импровизируя, отражает его собственные интересы наравне с теми, которые были свойственны Гелиогабалу. Подчеркивая свое желание повлиять на чувства читателей, Арто демонстрировал неприязнь к исторической достоверности: «Я написал эту «Жизнь Гелиогабала» так, как я проговорил бы ее, словно пересказывая. Я также написал ее, чтобы помочь читателям слегка разучиться истории, но в то же время уловить ее нить. Арто говорил о своей глубокой завороженности Гелиогабалом, подчеркивая, что «в центральной фигуре изобразил себя». Писательница Анаис Нин, его подруга в тот период, описывала бешеный темперамент Арто, без устали воспроизводившего жизнь Гелиогабала: «Арто сидел в кафе «Куполь», бормотал стихи, говорил о магии: «Я — Гелиогабал, безумный римский император», потому что он становился всем, о чем писал. В такси он откинул волосы с разъяренного лица. Прелесть лета не занимала его. Он встал, вытянул руки, указывая на людные улицы: «Вскоре наступит революция. Все это будет уничтожено. Мир должен быть уничтожен…» Благодаря новому переводу революционного шедевра Арто, точная сила его апокалиптической ярости становится еще более действенной и пророческой.

Стивен Барбер

Если вокруг тела Гелиогабала, покойника без могилы, зарезанного охраной в отхожем месте собственного дворца, кружился мощный поток крови и экскрементов, то вокруг его колыбели кружился мощный поток спермы. Гелиогабал родился в то время, когда все спали со всеми, и не суждено узнать, где и кем на самом деле была оплодотворена его мать. Для него, как для любого сирийского принца, наследование определялось матерями[4], — а что касается самих матерей, то вокруг этого новорожденного сына кучера собралась целая плеяда Юлий, и, независимо от того, удалось ли им подняться на трон или нет, все эти Юлии были высокородными шлюхами.

Их родитель, положивший начало женскому источнику целой реки грязного разврата и гнусностей, был, по всей видимости, простым возницей, прежде чем стал жрецом; без этого невозможно понять неистовство, с которым Гелиогабал стал отдаваться кучерам, как только оказался на троне.

Как бы то ни было, поднимаясь по женской линии к корням Гелиогабала, История неминуемо разбивается о слабоумный голый череп, о повозку и бороду, которые ассоциируются у нас с образом старого Бассиана.

То, что эта мумия служила культу, еще не послужило причиной для приговора самому культу — его свели на нет глупые и разнузданные обряды современников Юлий и Бассиана, а также Сирия, породившая Гелиогабала.

Но надо было видеть, как этот сведенный к остову жестов уже мертвый культ, которому служил Бассиан, оживает при появлении Гелиогабала — ребенка на ступенях храма в Эмесе[5], как обновляется он под влиянием верований, вновь обретает энергию насыщенного золота, яркого и мягкого света, и вновь становится удивительно действенным.

Короче говоря, этот предок Бассиан, опираясь на кровать, как на костыли, производит с какой-то случайной женщиной двух дочерей, которых назвали Юлия Домна и Юлия Мэса. Он их производит, и они ему удаются. Они красивы. Красивы и готовы исполнить свои двойные роли — императриц и шлюх.

С кем сотворил он этих девиц? История об этом умалчивает. И мы допускаем, что это абсолютно неважно, хотя нас неотступно преследуют четыре профиля на медальонах: Юлия Домна, Юлия Мэса, Юлия Соэмия и Юлия Маммея. Ибо и Бассиан произвел двух дочерей, Юлию Домну и Юлию Мэсу, и Юлия Мэса родила двух дочерей: Юлию Соэмию и Юлию Маммею. И Юлия Мэса, со своим мужем Секстом Барием Марцеллом[6], — но, без сомнения, оплодотворенная Каракаллой[7] или Гетой[8](сыном Юлии Домны, своей сестры), или Гессием Марцианом, своим зятем, супругом Юлии Маммеи, или, возможно, Септимием Севером[9], своим двоюродным зятем, — производит на свет Бария Авита Бассиана[10], которого позднее будут называть Элагабалом, или сыном высочайших, двуличным Антонином, Сарданапалом и, наконец, Гелиогабалом — именем, которое, вероятно, является счастливым грамматическим искажением одного из самых высоких наименований солнца.

Из нашего далека можно увидеть слабоумного бонзу Бассиана в Эмесе, на берегах Оронта с обеими дочерьми, Юлией Домной и Юлией Мэсой. Это уже известная парочка, две девки, порожденные костылем с мужским членом на конце. Хотя их единственное предназначение — продлить сперму Бассиана, чтобы она достигла эякуляции отцеубийства; я говорю «отцеубийства», и сейчас будет понятно, почему они обе хорошо сложены и крепки; крепки — т. е. полны крови, плоти, костей и некоей жидкости, которая придает различные цветовые оттенки, струясь под верхним слоем кожи. Одна — крупная, припудренная свинцом, со знаком Сатурна на лбу — Юлия Домна — похожа на статую Несправедливости (Несправедливости, побеждающей судьбу); и другая — маленькая, худая, пылкая, вспыльчивая и неистовая, желтая, словно у нее больная печень. Первая, Юлия Домна — воплощение секса, которому не помешал бы разум; вторая — воплощение разума, не испытывающего недостатка в сексе.

Время, когда начинается эта история, (примерно 960-ый год от падения Лация[11]) — представляет собой период особого расцвета этой нации рабов, торговцев, пиратов, впившейся, словно лобковая вошь, в землю этрусков. С точки зрения духовности, эта нация была способна только высасывать чужую кровь, она всегда была одержима одной идеей — защитить свои сокровища и сундуки, прикрываясь моральными правилами. В это время, в 960-м году, который соответствует 179 году нашей эры, Юлии Домне, прабабке, могло быть восемнадцать лет, а ее сестре — тринадцать, и, надо заметить, что в этом возрасте уже думают о замужестве. Но Юлия Домна была похожа на лунный камень, а Юлия Мэса — на серу, растрескавшуюся на солнце.

Я бы не отдал руку на отсечение, утверждая, что они были девственницами; об этом следует спросить их мужчин, т. е. про Лунный Камень — Септимия Севера, а про Серу — Юлия Барбакия Меркурия[12].

Что касается географии — вокруг того, что именовалось Римской Империей, всегда существовал пояс варварства. В эту же Римскую Империю следует поместить и Грецию — историческую родину идеи варварства. С этой точки зрения мы, жители Запада, — достойные сыновья своей тупой матери, поскольку для нас цивилизация — лишь мы сами, а все остальное, — такова мера нашего всеобщего невежества, — ассоциируется с варварством.

Однако следует отметить, что все идеи или понятия, которые позволили римскому и греческому мирам не погибнуть сразу же и не погрязнуть в слепом скотстве, пришли именно из этого варварского окружения, а Восток, вместо того, чтобы привнести свои болезни и свои трудности, позволил сохранить связи с Традицией. Принципы, или основы,[13] не изобретаются — они сохраняются, они передаются, и немного в мире более трудных процессов, чем сохранение понятия всеобщего принципа, настолько обособленного и в то же время растворенного в едином целом.

При этом надо заметить, что с метафизической точки зрения Восток всегда находился в состоянии монотонного бурления и там никогда ничего не приходит в упадок; и в тот день, когда волшебная шагреневая кожа принципов там значительно уменьшится, лицо мира уменьшится тоже, и все окажется на грани исчезновения. Теперь мне уже не кажется, что этот день далек.

И вот среди этого метафизического варварства, этого сексуального половодья, которое в самой крови упорствует в поисках имени Бога, и родились Юлия Домна и Юлия Мэса. Они родились из ритуальной спермы отцеубийцы Бассиана, которого я могу представить себе только в виде мумии.

Этот отцеубийца воткнул свой член в побежденное царство Эмесы, которое к тому же было не царством, а жреческим государством, и все это — царство, жречество, жрецы и царь-жрец во главе, — поклялось, что в них влита жидкая материя, что все они созданы из золота и ведут свой род прямо от солнца.

Но однажды это самое жречество, которое ловко манипулировало предписаниями и пережевывало основы так, как пользуются наудачу, без всякого знания, булавками или кузнечными мехами; это самое жречество, в котором было, возможно, нечто божественное, но которое уже не знало, где это божественное находится; жречество, в котором божественное было раздавлено, сведено до нуля, как маленькое царство Эмеса между Ливаном, Палестиной, Каппадокией, Кипром, Аравией и Вавилоном, или как стиснуто солнечное сплетение в наших Западных организмах; это жречество, эта священная корова Эмесы, корова, т. е. женщина, — существо трусливое, податливое и порабощенное; это жречество, которое не смогло бы завоевать свое собственное государство грубой силой, ибо оно наслаждалось довольством в атмосфере легкости и анархии, — но чтобы объявить себя независимым, это жречество смогло воспользоваться распадом царства Селевкидов[14], которое с интервалом в 160 лет следует за более значительным распадом империи Александра Великого[15].

Жрецы Эмесы, которые уже более 1000 лет считали себя потомками Самсигерамидов[16], от матери к сыну передавали друг другу царство и кровь солнца. От матери к сыну, потому что в Сирии преемственность определяется матерью: это мать служит «отцом», имеет все социальные атрибуты отца; и с точки зрения поколения, сама рассматривается как прародительница. Я говорю: прародительница.

Это означает, что для них мать — это отец, что именно мать играет социальную роль отца и является женским началом, которое порождает мужское. Следует сопоставить это с мужским полом луны, который не позволяет стать рогоносцами тем, кто его почитает.

Как бы то ни было, в Сирии, и, в частности, у Самсигерамидов, именно дочь передает жречество, тогда как сын не передает ничего. Но вернемся к династии Бассианов, самым известным представителем которой стал Гелиогабал, а основателем был Бассиан: здесь таится ужасный пробел — зияние между линиями Бассианов и Самсигерамидов, и этот пробел отмечен узурпацией и преступлением, которые отклоняют, но не прерывают их происхождение от солнца.