Читаем Галаор онлайн бесплатно

Король Страны Зайцев слыл добрым правителем. Его королевство процветало. Поля были тучными, в душах подданных царил покой, а сами подданные, в большинстве своем упитанные, миролюбивые и веселые, у которых все спорилось: и работа, и веселье, и молитва, и торговля, – жили безмятежно и счастливо, окруженные заботой мудрого монарха.

Когда толстушка-королева, сияя улыбкой, вышла под восторженные крики толпы, колокольный звон и барабанный бой на дворцовый балкон и вынесла на руках маленькую наследницу, которую ждали целых десять лет, радости жителей Страны Зайцев не было предела.

Крестины принцессы готовились отпраздновать с небывалой пышностью: музыканты, отличавшиеся тончайшим слухом и игравшие с истинным вдохновением, принесли прекрасные золотые инструменты; явились художники, скульпторы, ювелиры, гончары, призванные увековечить этот день на холсте и в мраморе, в драгоценностях и глиняных горшках; не ощущалось недостатка ни в шутах, ни в дрессировщиках обезьян, ни в подражателях голосам зверей и птиц, ни в акробатах, ни в мошенниках, игроках, поэтах и ростовщиках. Ожидались молчаливые бои между разноцветными рыбками. А на улицы, заполненные горожанами и гостями в маскарадных костюмах, готовились выпустить слонов и крокодилов.

Выкатили на улицы бочонки вина, открыли амбары, полные зерном, отворили двери конюшен и хлевов, выпустили сытых и смирных лошадей, коров, свиней, овец и кур. В соборе все сверкало и было готово к торжеству.

И вот настал день крестин, и собрались в соборе короли, королевы и знатные гости, приехавшие из многих земель, прибыли все известные феи. Принцессе дали имя Ирис Эмуласьон Пурпура Неблиноса Брунильда. После завершения службы феи окружили деревянную колыбельку, изготовленную для церемонии подношения даров. Толстый архиепископ улыбался, поглаживая живот маленькими ручками с пухлыми, унизанными перстнями пальцами. Все четыре феи были юны и прелестны, чрезвычайно привлекательны и необыкновенно скромны. Старшей было лет тринадцать, а наименее красивая, если так можно сказать, казалась мадонной темного мрамора. Они улыбались, нежно глядя на маленькую принцессу, и солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь витражи, бросали на их лица цветные блики. И вот заговорила старшая из фей, которую звали Туз Чаш, [1]и голос ее звучал, как дыхание остановившейся после долгого бега косули:

– Брунильда, счастливица, мать королей и казначеев, прими в дар мудрость великую, и пусть будут твоими друзьями книги и добрые помыслы.

Затем обратилась к принцессе следующая фея, по имени Валет Дубинок:

– Брунильда, любимица, мать королей и астрономов! Прими веселый дар великой щедрости и доброты, и пусть не будешь ты никогда и ни к кому равнодушной и станешь другом всякому, кто пребывает в печали.

Настала очередь Тройки Монет.

– Брунильда, ненаглядная, мать королей и охотников! Прими музыкальный дар – чудесный голос. И да будут твоими друзьями все наслаждения, которые дарят нам наши чувства.

Потом пришел черед младшей феи, Шестерки Мечей:

– Брунильда, желанная, мать королей и теологов, прими текучий дар красноречия, и пусть станут твоими друзьями все люди и все слова, должным образом расположенные.

Не успела младшая из фей закончить свою речь, как под сводами собора зазвучал из колыбельки, голос принцессы, нежный, словно поступь юной львицы, чистый, словно песня одинокой флейты, звучный, как тысячи ангельских арф.

Феи кто побледнел, кто покраснел, и эту бледность и румянец не могли скрыть разноцветные блики, отбрасываемые на их лица лучами солнца, пронзающими витражи. Медленно приходя в себя, оторопелые феи сбились в кучку – учетверенное изумление – над колыбелькой принцессы с чудесным голосом. Архиепископ воскликнул только: «Ей же нет еще и месяца!» – и перекрестился.

Вот что говорила Брунильда:

– Король Юпитер, граф Аполлон! Избавьте меня от этой муки! Ах, госпожа Артемида, богиня и истинная девственница! Освободи от пытки самую юную из подданных твоих, спаси от страданий! Святая Сесилия, покровительница музыки, подними меня, ибо я лежу спеленатая и не знаю: кто я? за что так наказана? Смутные воспоминания, почти неуловимые, едва освещенные рассветными лучами. Это не мои воспоминания. Если в боли своей я сама повинна, то не упомню за собой ни проступка, ни каприза; если страдаю в наказание, то не брезжит в моей памяти ни одно воспоминание из тех, что заставляют улыбнуться злобных и жестоких. Когда и в чем согрешила? Если сейчас просыпаюсь, то когда спала? Кто обрушил на меня злобу свою? Кто отказал мне в милосердии? Почему не внемлют всесильные моим стонам? Не знаю ни обители своей, ни происхождения. Мои руки не подчиняются мне, дрожат, летают, как насекомые, непослушные ноги бегут сами по себе, в никуда, мои глаза различают лишь смутные пятна света и грозные тени. О, как страдаю! Вызволите меня отсюда! Откройте, кто я и за что мне эта мука! Сжальтесь! Помогите!

Жалобный плач Брунильды пением тысяч арф наполнил собор, поднялся под самые своды, проник в души каменных ангелов, рухнул на колонны и алтари и пролился сладчайшей музыкой в сердца. Печаль и изумление слились воедино, застыли в широко распахнутых глазах.

И в этот миг под главным куполом собора вдруг возник вихрь, постепенно рассеявшийся и превратившийся в разноцветное облачко, спускавшееся со скоростью падающего перышка. Но на пол перышко упало с грохотом, который поверг всех в ужас: толпа закричала, одни кинулись вперед, другие – к выходу, даже феи сделали шаг назад. Женщины визжали и падали в обморок, четверо стариков обнажили мечи. Облачко медленно двигалось к колыбельке. Архиепископ выставил перед собой крест, феи упали на колени, а принцесса продолжала изливать свою печаль:

– Что это надо мною? Что неясно различают глаза мои? Есть сие свод небесный или всего лишь полог?

Коснувшись колыбельки, облачко вдруг завертелось в каком-то странном не то припадке, не то танце. Началась паника. Облачко бешено закружилось, закрутилось в симметричную спираль и приняло форму морской раковины – тритона, из которой послышались мощные трубные звуки. Смерч остановился и начал менять форму: тритон медленно-медленно превращался в древнюю старушку, на голове у которой восседала обезьянка, словно живая шляпка. Воцарилась тишина.

– Я – Валет Мечей, в прежние времена меня знали под именем Морганы, и мне хотелось бы выяснить, почему меня не пригласили на крестины и приношение даров?

Крадучись, с замирающим сердцем, подобралась королева к колыбельке, чтобы спасти свою малютку. Но едва она протянула к ней руки, как с воплем рухнула на мраморный пол.

– Кто эта любезная толстуха, что хотела меня вызволить и вдруг словно испарилась? – пропел из колыбельки чудесный голос.

С быстротой и легкостью, каких от нее никто не ожидал, обернулась старая волшебница к феям. Маленькие свиные глазки ее горели, огромный нос был угрожающе задран кверху, беззубый рот искажался то одной гримасой, то другой, горб словно стал еще больше, руки, узловатые и костлявые, будто маленькие засохшие деревья, казалось, вот-вот вцепятся в кого-нибудь. Что-то театральное чувствовалось в поведении старухи: она вдруг стала чрезвычайно серьезной, а когда заговорила, голос зазвучал пленительно и юно, и смех зазвенел серебряным колокольчиком:

– Бестолковые! Сладкоежки малолетние! Взгляните, что вы натворили!

И, грубо схватив принцессу Брунильду, подняла ее над головой. Но это был не младенец с нежным личиком, а какой-то бесформенный предмет, устрашающий комок плоти и волос, карлик, чудовище. Такой метаморфозой принцесса была обязана чудесным дарам, голова ее, отягощенная великим разумом, непомерно разрослась, гармоничные прежде черты исказились, и она стала похожа на ужасную жабу, шея великолепной певицы отличалась мощностью, как у турецкого борца, руки и ноги, белые и мускулистые, напоминали руки и ноги мраморного дискобола.

Сердитая старуха бранила юных фей:

– Что за дары вы поднесли принцессе! Превратили ее в поющую жабу, с ней теперь только по ярмаркам ходить! Это шар, медуза, гарпия, вселяющая ужас! Тщеславные карамельки! Посмотрите на свое творение, на это несчастное дитя, это воплощенное страдание! Со дня гибели Цирцеи и ее племянницы Медеи никто не видал ничего столь ужасного и неповоротливого, как это создание! Да я вас всех так перетасую, чаши и дубинки, что у вас искры из глаз посыплются! Предам вас неслыханным карточным пыткам! Это заявляю вам я, Валет Мечей! Тысячи раз твердила я вам, не уставала повторять, что, не просчитав скрупулезно всех последствий, нельзя приниматься ни за какую работу. Карты следует раскидывать, только должным образом подготовив стол. Но напрасно говорила я вам об уродстве, безобразии, убиении красоты и нарушении порядка. Напрасно призывала вас к терпению и трудолюбию. Напрасно напоминала, что магия и законы природы должны сочетаться и сплетаться, скручиваться и завязываться в узлы с сугубой осторожностью – только тогда можно выткать наш великолепный ковер. Все было тщетно: вы меня не слушали.

Чем помочь тебе, несчастная малютка? Того, что сделано, уже не переделать: тигр не ходит задом, как рак. Чудеса необратимы. Как же нам быть? Ты страдаешь и будешь страдать, жертва колдовства! Несообразно и несоразмерно тело твое. Дары, не в добрый час принесенные, терзают твою нежную плоть и твой неокрепший дух. Много времени должно пройти, прежде чем созреешь ты для новых превращений. Что делать? Колдовство и магия уже вошли в твою плоть и кровь…

Нежный голосок Брунильды прервал ее:

– Любезная госпожа, не разъяснить причины моих страданий прошу, а избавить меня от них. Если, как вы утверждаете, магические силы, долженствовавшие принести мне добро, принесли мне только зло, так возвратите меня в тот темный сон, от которого эти силы меня пробудили. Умоляю, прервите мою жизнь!

Голос старой волшебницы потеплел:

– Брунильда, детка, принцесса моя, просьбу твою я слышу, но наберись терпения: скоро твоим мукам настанет конец. О, мудрый король, о королева! Муки Брунильды кончатся, только если она уснет. Так что предлагаю погрузить ее в глубокий сон, предлагаю сделать из нее чучело, засушить, как цветок. Таксидермия – вот единственное спасение от мук, единственный способ противостоять магии.

Зарыдали тут король и королева, и все церковнослужители, и все прихожане, зарыдали простолюдины и знать.

И, заливаясь слезами, король вскричал:

– Засушите ее, о добрая госпожа, засушите ее!

Старушка прикрыла глаза и возвестила:

– Быть принцессе засушенной! Клянусь от имени своих предков – магов, приходящих вместе с дождем, что, если кто-то полюбит Брунильду, разрушатся чары и вернется она к жизни. И будет такой, какой должна была бы стать в пятнадцать лет, и будет прекрасной и нежной, как спелое яблоко.

И повелела Валет Мечей обезьяне, которую носила на голове, словно шляпу:

– Альманзор, бери принцессу и следуй за мной!

Обезьяна прыгнула с головы старушки прямо в колыбельку.

– Боги! Меня хватает антропоид!

Старушка решительно шагала по собору, сверкая злыми глазенками, за ней вприпрыжку бежал Альманзор с перекинутой через плечо принцессой, за ним – король и королева. Юные феи, прижимаясь друг к другу и жалобно всхлипывая, замыкали процессию.

Таксидермия производилась в восьмиугольном зале дворца, в котором стены были увешаны небесно-голубыми коврами и стоял массивный стол красного дерева. Валет Мечей проявила себя искуснейшим мастером. Она сновала туда-сюда, кричала, требовала, давала указания и распоряжения…

В восьмиугольный зал по ее приказу доставили несчетное количество иголок всех видов, крепкие цветные нитки, плошки, реторты, множество разных эссенций и большой котел. Засучив рукава до локтей, напевая старинные колыбельные, трудилась старая волшебница.

И вот засушена принцесса – спит, и сон ее глубок и темен. А старушка обращается к печально склонившим головы королю, королеве, архиепископу и некоторым знатным особам:

– Завершив работу хирурга и искуснейшего портного, еще раз напоминаю вам, что Брунильда, хотя и кажется всего лишь чучелом, на самом деле жива. Она спит, и если какой-нибудь мужчина не старше тридцати и не моложе пятнадцати лет воспылает к ней искренней и чистой любовью, Брунильда вернется к жизни и будет такой, какой должна была бы стать в пятнадцать лет – прекрасной и нежной, как спелое яблоко. А если ничья любовь не пронзит ее, как пронзали ее мои иглы, то быть ей и дальше тем, чем она является сейчас – шедевром таксидермического искусства.

Благодарная королева целовала волшебнице руки. Валет Мечей сухо простилась и умчалась, обернувшись утренним ветерком. Тот же ветерок унес и удрученных юных фей – волшебница обратила их в легкие и послушные игральные карты.

– Помните, детки, – донеслось прощальное предупреждение, – что я могу пребывать в любое время в любом месте, не замеченная вами, – и смех, мелодичный, как журчание ручейка, стих вдали.