Читаем Фрося онлайн бесплатно
Фрося
Повесть о молодом человеке с трудной биографией, неглупом и вроде бы с сердцем, но несколько запутавшимся в жизненных "джунглях". Однако можно надеяться, что он все же выберется на свет божий…
Проза / Современная русская и зарубежная проза / Современная русская литератураДора Штурман
Несколько слов о прозе
…Вадим Климовский – режиссер, он органически связан со сценой, с ее законами. Может быть, отсюда его лаконизм, доходящий до степени жеста и ремарки. Никаких описаний и авторских размышлений. Картина, ремарка, реплика, образ, монолог. Драма, обернувшаяся прозой, но не утратившая законов драмы даже в пейзажах. (Яркий пример этому "Фрося".)
…Автор не спешит утешать. Но он не выносит и погибельного приговора: он слишком переполнен чувством жизни. Он не утратил веры. У него нет однозначных настроений, плоских портретов. Как и одномерных сюжетов.
…В принципе, плотность информации в подлинной поэзии, по сравнению с другими родами литературного творчества, максимальна. (Это не моя гипотеза, это вывод строгой науки – информатики). Но можно назвать и прозаиков того же толка – прозаиков, у которых нет воды рассуждений и описаний, а наличествуют владеющие ими образы.
Когда-то предельная насыщенность текста называлась воссозданием "потока жизни". Я думаю, это слишком узкое определение. Настоящее искусство слова воссоздает некий загадочный объем, в котором слиты объект и субъект. История, жизнь, личность, культура, сотворенная человечеством в истории, входят в этот объем на таких же правах, как и нерукотворная природа.
Проза Вадима Климовского представляется мне живым фрагментом этого многомерного объема.
Вадим Климовский
ФРОСЯ
Борис вышел из театра – остановился, придерживая массивную дверь служебного входа. Ссутулившись, смотрел под ноги – на щербатый асфальт, на грязную растоптанную пачку из-под "Примы". Куда идти? К себе – нет смысла. Сразу к Наталье? Просидеть с ней лишний час… черемуху разводить…
Отпустил дверь, послушал, как она, проскрипев, стеклянно грохнула за спиной. Рассеянно оглянулся по сторонам: замусоренная брусчатка пустынного переулка, почерневшая глухая стена старого кирпичного дома, крохотный скверик, скамья с проломленной спинкой, пыльная листва чахлого кустарника. На скамье – одинокая женская фигура.
Наползавшие сумерки обесцвечивали и без того унылые краски пейзажа. Борис рассматривал его с таким же пустым вниманием, как перед тем – замызганную "Приму".
Наталья, Наталья… Уже накрутила бигуди и сонно смотрит телевизор.
Женщина в сквере (или девчонка? – маленькая, толстая) продиралась прямиком через кусты на узенький тротуарчик. Помедлив секунду, торопливо зашагала наискось через дорогу – к служебному входу. В их заведение…
Борис отвернулся и побрел, на ходу продолжая решать – куда.
Его окликнули: "Борис!.. – и сразу же уверенней: – Борис Иваныч!"
Нагоняла та, из скверика. Не девчонка, нет, – за тридцать потянет. Кубышка. В широкой, уродливой юбке, просторной нейлоновой блузке, туфлях на толстой подошве. Ей бы каблуки сантиметров двадцать пять…
Разглядывал через плечо, кисло скривившись, руки в карманах куртки, ждал, пока подойдет. И чего ей надо?
– Вы меня? – спросил нетерпеливо – она была уже близко. Замедлила шаг, заговорила на ходу:
– Ты меня не знаешь… не знаете… вернее, не помните… – Улыбалась во весь рот, смотрела снизу вверх, не моргая. Даже на него – снизу вверх. Остановилась рядом – спрятала глаза, улыбка сникла, а рот остался открытым, дышит тяжело. Запыхалась, бедняжка…
– Ну! Слушаю вас!
Из театра кто-то вышел, зорко глянул в их сторону. Быстро смеркалось.
– Вот что, я спешу, идемте, по дороге скажете… что там… – не скрывая раздражения пробурчал Борис и зашагал размашисто. Она едва поспевала. Чтоб им всем провалиться, и тебе тоже, каракатица. Опять заулыбалась, весело ей.
– А я вас сразу узнала! – Почти бежала рядом, вприпрыжку, заглядывая ему в лицо. – Такой же… только щетина. И еще худей… худее… похудели очень…
Борис посмотрел искоса – у нее лицо стало багровым. Ну и ну. Краснеет – до самых ушей, даже лоб. Давно не видывал. Красивей ты от этого не стала. А лицо будто бы знакомое. Их таких миллионы, поди разбери, где, когда… с кем он ее путает. Их таких в каждом городе… На какой-нибудь зрительской конференции, выступала с критикой, а он, подлец, забыл, не узнал… Что ж она молчит? Гуляем, очень мило.
– Может все-таки скажете, кто вы, что вам от меня нужно?
Машинально пошел парком, как обычно. Там еще не зажгли огней, было буднично и пустынно.
Куда ж он идет – к дому? Зачем? Ладно – дойдут до подъезда, "мне сюда" – постоит на лестнице, пока эта исчезнет, даже заходить не будет – и обратно, к Наталье, как раз вовремя…
– Ну?!
– Не вспомнили, значит… Конечно, где же… – Опять замолчала. – Я из Эн-ска, – назвала его город, – жила недалеко от вас… Живу. Это вы – жили. Ну, неважно… Я к вам… от родителей…
Борис остановился, выдернул руки из карманов.
– Что-нибудь с матерью?!
– Нет, нет, ничего! – слегка дотронулась до его плеча. – Да я и не от них… я – сама. Но…
Пытался разглядеть ее лицо, глаза – она отвернулась, смотрела на скамью. И вдруг:
– Давайте сядем, а?
И сказала Клавочка: посидим на лавочке. Ну и ну…
Не дожидаясь, смахнула пушистые тополиные сережки, разгладила аккуратно подол сзади, тяжело плюхнулась, откинулась на спинку, выбросила вперед ноги. Закрыла глаза. Спать собралась, что ли? Экземпляр!.. Открыла глаза, посмотрела на туфли, покрутила ступнями. Сейчас снимет… Так и есть – не наклоняясь, сбросила, пошевелила капроновыми пальцами, разминая. Глянула на Бориса и улыбнулась:
– Ноги затекли…
Он тоже сел, на краешек. Сгорбившись, смотрел в землю.
– Ну – так зачем вы приехали? На работу устраиваться? В театр податься решили? – Пытался накачать себя на грубость, – не получалось. – В актрисы? Протекция требуется?
– Не-ет… К вам я.
Борис выпрямился, повернулся к ней. Показалось, что и в темноте видит, как она краснеет. Смотрела на свои руки, они суетливо ощупывали одна другую.
Пробормотала совсем тихо:
– Надо вам домой ехать, Борис… Иванович. К старикам…
– Да что случилось?!
– Ничего не случилось. А помрут – и не повидаете.
– Да ты там причем? Я тебя знать не знаю!
– Хожу к ним: приберусь, в магазин, когда и сготовлю.
– Это как – от райсобеса? – Борис почти шипел от злости, но сам чувствовал: неубедительно получается. – Или от фирмы "Заря", что ли? И хорошо подрабатываешь?!
Она скрестила ноги – теперь ее правая пятка упиралась в левую туфлю, а левая – в правую.
Тихо сказала:
– Нет… я просто… – повернула к нему лицо с широко раскрытыми глазами.
Борис откинулся на спинку, вобрал голову в плечи, уткнув подбородок в грудь, жесткий воротник наполз на уши. Молчать, молчать. Ничего не надо… Пусть сама говорит. Дурацкая история…
И когда она заговорила – будто услышала его приглашение – Борис вдруг обмяк, провалился в теплое, мягкое, город исчез, все исчезло, даже она, только голос ее откуда-то издалека – так бы и сидеть всю ночь, всю жизнь, лишь бы не двигаться, совсем не двигаться…
А она говорила, говорила, то ли торопясь, пока не перебил, то ли в страхе перед молчанием, которое наступит, если она замолкнет.
– …совсем плохи старики… Вы у них когда были-то?.. У Иван Никитича вторая нога отнялась, вовсе уже неходячий… а мама… Полина Ефимовна совсем слабая, лежит часто, сердце никуда… Одиноко им – никого… Полина Ефимовна всё плачет, плачет… И когда вам пишет, плачет… Всего не напишешь, не хочет она жаловаться… Скрывает… А сама все плачет… "Хоть бы приехал Боренька, приехал бы…"Вы, говорю, попросите – может и приедет". "Нет, пускай, у него там своя жизнь. Ничего о себе не пишет – «жив, здоров» – но я знаю… Театр, сложно…" Про вас маленького начнет рассказывать – повеселеет, а потом опять плачет… Хоть бы, говорит, женился, внучонка привез показать…
Остановилась на секунду – как споткнулась.
– А может, говорит, женился уже – да не пишет, он такой…
Снова запнулась.
И продолжала – как что-то ненужное, лишнее – повторяясь, затихая:
– Всё плачет, плачет… Я её утешаю, да какая из меня утешительница… С ними бы жить вам надо… Хоть съездили б… Разве расскажешь об этом?.. Вы сколько дома не были?.. Семь лет… Через три месяца – семь…
Умолкла. Наконец. Считает месяцами – надо же. "Дома". Нет у него дома.
Сидеть стало жестко, ребра скамьи впились в зад, в спину, посвежело, изнутри бил озноб. До чего же глупо жить на свете… Глупо, глупо. Всё ужасно глупо – слушать эту жалостливую чушь, всё, что он и сам знает, видел, читал между строк в материнских письмах… Какого чёрта. Какого чёрта (если не сказать больше, да) припёрлась, лезет в его жизнь, с домкомовскими моралями…
– Какого черта… – процедил сквозь зубы.
Она выпрямилась, руки сложила на коленях.
– Знала – злиться будете…
Злиться!.. Идиотизм.
И вдруг она протяжно зевнула, прикрыв рот ладошкой. Стала тереть глаза кулаками. Больная на голову. А он сидит тут с ней…
– Послушай, ты что – ненормальная?
Убрала руки от глаз.
– Притащилась за мильон километров, чтобы сообщить мне… всё это?
Она молчала. Быстро посмотрела на Бориса – и снова опустила голову. Выдохлась. Выпустила пар.
Вспыхнули фонари. Деревья, живые во тьме, обернулись мертвой декорацией, ядовито-зеленые листья блестели, как лакированные. Борис встал. Размялся, одернул вздувшуюся на груди куртку.
Долго надевала туфли, но надев, продолжала сидеть.
– Ну, вот что! Зря мотались в такую даль. – (Вернулся на "вы": сохраняй дистанцию.) – В отпуск приеду, сам давно уж решил. – (Ничего он не решил – так, подумывал. Не первый год… И зачем он ей объясняет? Она что – всю ночь сидеть собралась?) – В общем – если у вас тут дел больше нет, катите обратно!
– Да не приедете вы… А я не специально сюда… Я – по дороге… Ну, не по дороге, а… в Москву ездила…
Борис помолчал. Она сидела, согнувшись. Интересно, какие-такие дела у нее в Москве?
– Врете вы.
– Вру, – вздохнула тяжко.
– Вот видите!.. – Борис потоптался на месте, злость почему-то испарилась.
– Да вы не беспокойтесь – я сейчас уеду. Поездов много.
В Москву приедет часа в три ночи…
– Из Москвы – самолетом?
– Поездом. У меня уж и билет есть. – Тревожно пощупала юбку где-то у колена – и успокоилась.
– И когда же твой поезд?
– Девять двадцать. А что?
Она встала, оттолкнувшись от скамьи руками.
– Так вы приедете? Я им скажу – обрадуются…
– Ничего не говорить! Сам напишу! – рявкнул Борис.
Она смотрела, не мигая.
– Хорошо. Так я пойду. До свиданья…
– Куда вы там пойдете… Переночуете у меня – утром поедете. – И сам удивился, что выговорил это.
– Что вы, никаких «переночуете». Я сейчас поеду!
И слава Богу, уговаривать не собирается.
– Ну, смотрите… Всё равно ухожу на ночь.
Помолчала. Размышляет.
– Нет, нет, поеду, спасибо.
– На вокзале до утра сидеть?
– Посижу…
– До вашего поезда – сутки!
– Москву посмотрю, интересно…
(«Может… боится?»)
Подняла лицо, поймала издевочку в его глазах.
– Ничего я не боюсь. Только – зачем? Обуза… Всего вам доброго, Борис Иваныч.
С облегчением смотрел, как она уходит. Хромает на обе ноги – ну и ну…
– Куда же вы! Остановка рядом, идемте, покажу!
Помедлив, повернула обратно, стараясь идти быстрее. Не дожидаясь, Борис вышел через боковую арку к трамвайным путям, махнул рукой вправо:
– Вон там, где фонарь. Первый номер, прямо до вокзала.
Молча проковыляла мимо. Торопится, будто трамвай ее ждет… Борис отвернулся, быстро пошел вдоль парковой ограды. Поднял воротник: в спину задул сырой ветер. Сирокко. Сплошная романтика. В одной блузочке приехала. Или на вокзале оставила? Днем-то жарко было. Дуреха… Повертел головой, разглядывая небо – сзади наползали густые черные облака. Быть дождю…
Зачем же он домой идет?! К Наталье – в другую сторону! Совсем мозги заморочила… Сжал зубы – желваки заиграли на скулах – зашагал назад.
Издали увидел ее, под фонарем. Ничего – свернет в парк, пройдет аллеей, не заметит… Как-то она странно стоит – на одной ноге, спиной прислонилась к столбу. А другую поджала. Туфлю сбросила, ей-богу. Так и есть – нагнулась, рукой что-то там ковыряет…
Борис поравнялся с аркой – загремел, нагоняя, трамвай – оглянулся: «единичка», – не сворачивая, пошел к остановке, прибавил шагу.
– Эй!..
За трамвайным грохотом она не услышала – суетилась, торопливо надевая туфлю, видно, никак не удавалось, трамвай уже стоял, откуда-то появившийся мужчина полез в дверь, двое сошли, направились навстречу Борису, заслонив ее, – Борис выскочил на дорогу, увидел, как она скачет к трамваю, туфля в руке, – заорал:
– Эй!!..
Она оглянулась. Двери задвинулись, трамвай, громыхая и повизгивая, умчался.
Так и стояла: разутая нога полусогнута, пальцы едва касаются булыжника (па-де-де!), повернувшись к Борису, смотрела не мигая, улыбалась – совсем как тогда, у театра, только на щеках две невысохшие слезинки.
Борис подошел – почти подбежал – схватил за локоть, потащил на тротуар:
– Пойдем…
– Туфлю, туфлю надену!
Отпустил, приготовился ждать – но она мигом надела, пристукнула ногой, поморщившись, – опять улыбнулась Борису в лицо. Тот криво усмехнулся, тронул за локоть, и они пошли.
Она поглядывала на ноги, старалась не хромать. Тащилась сзади, Борис нетерпеливо опережал на пару шагов. Отведет – и бегом к Наталье…
– Почему хромаете? – бросил через плечо. Молчать было невмоготу.
– Дура я… Новые туфли надела. Целый день в них, ноги распухли… А как на лавочке сняла – совсем теперь не лезут… Не надо было снимать…
Свернули в парк, она оглядывалась, узнавая.
– Парком короче, – сказал Борис.
Ветер здесь не доставал, с шелестом запутываясь в ветвях.
– И из дому до Москвы поездом?
– Поездом.
Тянуло сыростью, прелым листом, грибами.
– И во сколько же прибыли?
– Утром, в одиннадцать.
Нормально – значит, выспалась. Чего ж она зевает и зевает?.. Давно уже шла, плотно обхватив себя руками, съежившись, смотрела под ноги. По классическим канонам, теперь он должен набросить на нее свою куртку…
Резко остановился, она ткнулась в него, налетев – отшатнулась, подняла лицо:
– ?..
– Вещи! Где вещи?
– А… – отвернулась, махнула рукой. – Там!..
– Где – там? В камере хранения?
– Да. Чемодан.
– Надо съездить, забрать…
– Нет-нет! Там ничего такого! Не надо!
Торопливо зашагала дальше.
Борис догнал. Не надо – так не надо. Не хватало еще и на вокзал переть. Наталья уже ждет… Проворчал:
– Зачем тащила, если ничего такого…
– А я и не тащила. – Не смотрела на Бориса, но он видел – слышал – что улыбалась, голос зазвучал по-новому, звонко, до сих пор еле слышно было. – Я – вот так! – развела руки.
– Как – так? Совсем без ничего?
– Совсем! Вот… – запустила руку в бездонный карман юбки, выудила кошелек, – здесь деньги. И все! – И бросила кошелек обратно. – А зачем – вещи? Мне только поговорить… с вами… часик, думала, – и назад.
– Авантюристка…
– Чё?
О, прорвалось – нашенское. Улыбнулся:
– Да ничё. Ненормальная ты, говорю… А в поезде как же? Переодеться, на ночь, всякое такое?
– А зачем? Я – в общем.
– В общем вагоне? – Даже приостановился. – Сидя? Двое суток?
– А чё? Я здоровая – сидя сплю. Спала. – Зевнула широко. – Пойдемте, а? Спать хочу.
– Уже близко…
Спала – спать хочу. Сейчас заснёшь, дуреха…
Парк остался позади. Борис приглядывался к ней, когда попадали в свет фонаря.
