Читаем Флейта-сякухати онлайн бесплатно
Пожилой педагог из Курска оставил после себя в приёмной неприятный животный запах и лёгкое недоумение от не относящегося к работе вопроса, почему уже 17 декабря, а в Москве ещё до сих пор не продают ёлки. Награждённый непониманием, он удалился, и мы с Оксаной вздохнули свободнее в прямом смысле слова.
Оксана выглядит меня моложе на два года, но старше на семь. Рядом с ней я не чувствую ни своего, ни её возраста, потому что я пришёл получить характеристику для представления в отдел аспирантуры, и я не вспомню об Оксане до следующей характеристики.
Можно идти, и я выхожу через лестничный пролёт на улицу, не забыв сказать привет Женьке Андреевскому, Тане Озерецкой, Серёге Королёву, Даше Платоновой и ещё нескольким парням и девчонкам, с которыми я когда-то вместе учился. Сейчас я готовлюсь покидать страну, и их существование заранее ничего для меня не значит, так же как и секретарша Оксана из приёмной декана факультета педагогики и психологии Виталия Александровича Сластёнина. Я уже уехал отсюда, не приехал туда, а осталось всего две недели до Нового Года, и меня уже нет в этом году, как и нет ещё в будущем. Я уже не родился, я ещё не умер.
Собственно говоря, идёт великий снегопад. Мыльная пена покрывает лобовые стёкла черепашно ползущих автомобилей, окружает изысканными абажурами светочи фонарей и даже свисает с носа памятника всенародно великому артисту Никулину.
Но это в Центре. Если верить слухам, то в сравнительно густо населённых, но более пустынных окраинных районах Москвы ситуация близка к катастрофической. Немалая часть многоэтажных домов засыпана, как минимум, на треть; а тихие городские речки Яуза, Городня, Лихоборка и Сетунь вышли из упокоенных веками берегов и понесли дикие буранные потоки концентрическими кругами вдаль — от Новгорода к Липецку, от Мурманска к Оренбургу… что уж там говорить о грустных хрущёвых кирпичиках, похороненных в памяти до ближайшей оттепели на бескрайних просторах белого безмолвия Карачарово, Медведково и Перово?…
Мир аннулируется входом в подъезд. Я поднимаюсь по тёмной, заснеженной лестнице, оставляя за собой только длинный путь червяка от одной границы яблока к другой такой же границе.
Младенцы вползают в мир. Я это точно знаю по тайной манере падения снега, увядания цветов, истончения света на льдистом отблеске стали. По другим, не менее неуловимым признакам я отмечаю закат солнца, падение планет, повышение уровня мирового океана и даже незаметное цветение скромной шишечки можжевельника, спрятавшейся от людского глаза где-то далеко на юге или юго-западе… Но и это знание — эмбрион. Откуда оно? Зачем? Я не знаю. Спасёт ли, сохранит? Или, напротив, уничтожит? И на это нет ответа. Будет ли иметь продолжение? К чему ведёт? К тому, что под снегом? Вряд ли…
Истина всегда носит в себе черты апокрифичности. Я никогда не приближусь к ней — ни на сотую часть диаметра яблока.
Я приезжаю в бухгалтерию за зарплатой, но Светланы Ивановны опять нет на месте. Я ищу Олю, но и она отсутствует. «Женщины всегда неохотно расстаются даже с чужими деньгами», — фальшиво думается мне.
Звонит мобильный телефон, и все, как обычно, сразу же начинают рыться в карманах и сумках, но это у меня. «Лёх, привет, деньги получил?» — «Да, встречаемся через двадцать минут на „Профсоюзной“!». Я получаю зарплату за нашего внештатного сотрудника Воскобойникова.
Максим Воскобойников работает в отделе кадров ГУВД, но у нас платят больше. «Держи… две тысячи… пятьсот… десять… двадцать… пятьдесят… ещё семь буду должен. Или — в фонд голодающих детей Сомали» — «Нет, на Сомали не соглашусь, только — Анголы!» — «Ну, Анголы так Анголы…» — «Может, по пиву?» — «Не получится, Макс, мне уже пора… лечу!» — «Ну, лети-лети… попутный ветер в спину…».
И опять — суета-суета, метро-метро… до следующей зарплаты, Максим.
Один из видов существования, выходящего за пределы повседневной торопи и сумбура — сон. Но мне опять всю ночь снились какие-то нимфы, танцующие какие-то идиотские танцы с такими же картонными цветами и наперебой объясняющие закономерности тоники каких-то уродливых духовых инструментов, похожих на огромные бочки… наверное, всё это потому, что уже месяц, как я случайно купил у старика-японца маленькую грациозную флейту сякухати, но так до сих пор не смог издать на ней ни звука. И не смогу, если так и буду ездить с ней в метро, украдкой пытаясь выдуть из её нутра хоть какое-то подобие привычной мне гаммы…
Нужно просто успокоиться и признать, что никогда не жить моей расплывчатой переменчивой сущности в одном из тех воздушных замков, возведением которых так некогда прославился Фома-Апостол, никогда не ходить по заповедным рекам земным и небесным, никогда не вкушать нектар плодов запретных и праведных, никогда не продолжаться и в никуда не исчезать… а просто присесть на пол в самом уютном уголке моей квартиры (на кухне), закрыть украдкой глаза и осторожно увидеть сияние уже зашедшего солнца между сомкнутых век горизонта и вечного неба… может, только тогда маленькая бамбуковая флейта сякухати начнёт подчиняться воздуху, исходящему из моей груди…
26 декабря жизнь ещё не кажется открытой и простой, когда идёшь торопливой походкой куда-то врозь по Большой Черкизовской и Малой Пироговской, 1-й Тверской-Ямской и 2-й Брестской. Остаётся всего лишь два рабочих дня (основной день торжества очень кстати выпадает на понедельничье число), но в течении них надо успеть реабилитировать себя за весь год. В конце концов, я обещал заведующей международным отделом подать все документы ещё до праздников.
Мне все предрекают большое будущее за рубежом. И Женька Андреевский. И Таня Озерецкая. И Серёга Королёв с Дашей Платоновой. И даже декан нашего факультета педагогики и психологии Виталий Александрович Сластёнин. Лишь я, один я — не предрекаю никакого будущего за рубежом, потому что не вижу ни малейшей умозрительной возможности предрекать кому-либо какое-то будущее… и себе, в том числе.
Я думаю обычно о другом. Например, о словах. Ведь это же очень интересно — Слова?…
Слово, написанное отдельно, часто приобретает такую одухотворённую, почти мистическую красоту, что необходимость других слов, написанных прежде, уже не кажется неизбежной. Не обязательно также специально отбирать слова и их звуки; любое сочетание фонем, написанных посередине свежего белого листа кажется оправданным и достаточным. Можно написать так: ЯХДРВФ. Или: ТРДЭКТСТ. Или: ВРЕМЯ. Или: СТАРОСТЬ. От перемены слов и звуков смысл этой мифоподобной самодостаточной красоты не меняется.
Но почему, почему остаются ещё слова? Остаётся: МУАЛИУ. Или: ИОЭАНИЭ. Или: ЛИАНА. Или: ЛИЛИЯ. И ещё остаётся огромное множество слов, красоту которых слышишь так одновременно, что и не хочется специально её подбирать.
Если бы я хотел написать роман о себе, я бы написал его так: «ИСТОРИЯ МОЕЙ ЖИЗНИ. 1978–1978». И поставил бы точку взамен умиротворяющего, возносящего слова «КОНЕЦ».
Из дома на улицу — бесплатно. Автобусом до метро «Выхино» — 4 рубля. До метро «Преображенская площадь» — 3,5 рубля (по тарифу карточки на десять поездок). Пешком до работы — бесплатно. Отпрошенный у начальства, обратно в метро — и до «Фрунзенской» — ещё 3,5 рубля. Пешком до отдела аспирантуры — бесплатно. Обратно несолоно хлебавши и до метро «Белорусская»-кольцевая — 3,5 рубля. Пустое обивание порогов, дурное настроение от длинных очередей и мобильных телефонов — бесплатно. Бесславное возвращение в метро и дальнейшее следование до станции «Цветной Бульвар» — 3,5 рубля. Продолжительное отсутствие событий, переходящее в лёгкое умопомешательство, звонок в вышестоящие органы, ну и, конечно, курение на крыльце с Женькой Андреевским, Таней Озерецкой, Серёгой Королёвым и Дашей Платоновой — бесплатно. Погружение в метро уже до «Ясенево» (там живёт знакомый переводчик) — 3,5 рубля. Автобусом три остановки в сторону «Калужской» — 4 рубля. Получение половины обещанных переведённых документов, лёгкая надежда на успех, переходящая в эйфорию от предчувствия окончания дня — бесплатно. Откат назад тем же самым автобусом до того же самого метро — бесплатно (остался незамеченным кондукторшей). Окончательное погружение в метро по дороге домой — 3,5 рубля. Долгое морозное ожидание автобуса № 669 — бесплатно. Пятнадцатиминутное пребывание в знобящем инее салона — ещё 4 рубля. Пешком от остановки домой, горячий чай, в ванную, полчаса у телевизора, пока сохнет голова, в койку, сонные объятия влюблённой жены — бесплатно…
33 рубля в день — небольшая плата за компромисс с реальностью.
Да, и ещё о метро.
В нём, например, ежедневно подвергаешься атакам розничной торговли. Конечно, мне всё равно (хотя, впрочем, бывает, купишь гелевую ручку, чтобы записать очередной сюжет), но находятся люди, для которых покупка бесполезных вещей — привычный и испытанный способ бороться с навязчивой транспортной скукой. Тогда я начинаю присматриваться к продаваемой рухляди, пытаясь убедить себя, что на самом деле она для чего-то нужна… и не могу.
Не помню, что меня раздражает обычно больше всего из навязываемых товаров, но сейчас одно из первых мест безраздельно занимают новогодние украшения. Груды фальшиво блестящего полиэтилена, аморфный пластик индифферентно болтающихся на связке дедов-морозов — всё это вызывает в лучшем случае ощущение материи, но уж никак не предметов, и, тем более, не символов.
А ведь именно сегодня я договорился с собой не менять никаких имён. Тяжёлый шаг, но иначе невозможно поверить в существование значений, которые несут символы. Судите сами: ведь если я назову Женьку Андреевского Серёгой Королёвым, а Таню Озерецкую Дашей Платоновой, это уже не будут Женька Андреевский и Таня Озерецкая. Это будут Серёга Королёв и Даша Платонова. Поэтому, чтобы доказать существование Женьки Андреевского и Тани Озерецкой, я начну с того, что назову их своими именами. А Серёгу Королёва и Дашу Платонову — своими. И Виталия Александровича Сластёнина — тоже.
Имя — ненадёжная основа для миропонимания. И всё-таки есть ещё более ненадёжные символы и знаки, чем даже имя.
Последний отсчёт необходимых в уходящем году действий не внушает никаких надежд. За оставшиеся несколько дней я должен проехать ещё не один десяток километров по Москве, встретиться или созвониться не с одним десятком людей в различных учреждениях, на станциях метро и просто в квартирах.
— Но ведь Новый Год будет? — не верящим в реальность вещей голосом спрашивает меня жена.
— Да, наверное… — так же неуверенно и думая совершенно о другом отвечаю я, и мы понимаем, что Новый Год БУДЕТ, потому что он просто-напросто ДОЛЖЕН БЫТЬ, ну и вообще часто СЛУЧАЕТСЯ в это время года, и так далее…
— Надо позвать гостей… и ещё я что-нибудь приготовлю… — хмуро говорю я и ухожу в круглосуточно-круглогодичный супермаркет, потому что уже половина второго ночи, а время — дорого… ох, как дорого время… никаких ночей не хватит, чтобы покрыть дневные долги…
Вообще, с завидной регулярностью кажется, что кроме цели и движения к ней ничего не существует. Объективно это сводится к перемещениям на общественном транспорте и к тому, что обычно за ними следует, но иногда бывают и нюансы. Вот вчера я, например, встречался на «Третьяковской» с Сашкой Копыловым, и мы в течение часа болтали с ним на абстрактные темы, ибо не виделись — страшно подумать! — семь лет.
Нет, безусловно, не могу сказать, что мыслей и чувств нет совсем, но главного, наиболее необходимого из них, определённо не хватает. Сегодня — покупал сладкую кукурузу и размышлял: «Присутствует ли в мире сейчас специфическая рождественская аура? Если присутствует, то отчего же она так мягко и настойчиво обходит меня стороной? Или же ничего не существует, ибо ДОЛЖНОСТИ существования в данном случае всё-таки не достаточно?».
Ответ пришёл сам собой из уст случайно прошедшей мимо женщины. «Смотри», — произнесла она в сторону степенно шествующего через рынок мужа, — «Вон, видишь, и здесь столько всего покупают… много так… куда им столько…».
Я понял: дело не в Новом Году. Это просто Праздник. И те, кто отмечают Праздники, просто составляют собой информационное большинство, заставляя всех поверить в это что-то и испытывать небывалый эмоциональный подъём от внезапно наступившего мгновения счастья.
Утро 31 декабря я встречаю с ощущением катастрофы — и не зря: на реабилитацию остаётся лишь несколько часов безвременно уходящего года.
Покидав в сумку бумаги, торопливо выбегаю из дома, на ходу набирая на мобильной трубочке заветные телефонные номера с мольбами о помощи и всепрощении.
Динь-дон-дон-динь-динь-дон-динь. «Здравствуйте… знаю… сегодня 31-ое… спасите… где был раньше?… везде, но только не у Вас… обычно я всё успеваю… спасибо… с Наступающим…».
Динь-динь-дон-дон-динь-дон-динь. «Алло! Алло!.. Спасите!.. экстренная помощь… в Тихоокеанском пространстве гибнут киты!.. во сколько?.. в двенадцать… Грузинский переулок… приеду… спасибо за понимание… с Наступающим…».
Дон-дон-динь-динь-динь-дон-динь. «Мир Вам… хозяина Вселенной, пожалуйста… не туда попал?… ах, регистратура… нет, мне нужен шеф… ну, ладно… тогда передайте, что Бодхисатва возвращается на юг — в отпуск»
Динь-дон-динь-дон-дон-динь-дон. «Алло! Алло! Вселенная!.. Вселенская беда!.. Катастрофа!.. Умирает уникальное, единственное во всём мире Слово!.. Всё зависит только от Вас!.. Что? Какая такая печать?… Хорошо, через проректора — значит, через проректора…».
Так и вбегаю в автобус — непрерывно звеня телефоном и оглашая информационное пространство пронзительными криками «SOS».
Вперёд-вперёд! Вот уже все документы подписаны, подколоты — любо-дорого! Теперь остаётся отвезти их лично проректору, потом успеть на железнодорожный вокзал за билетами в Киев, куда мы собираемся ехать на Рождество, и домой — где уже ждёт накрытый стол, суетится среди довольных гостей нарядная жена, а главное, где меня ждёт окончание мучительных дней моих…
