Читаем Фетяска и Голубков онлайн бесплатно
Она была стервой, и мать её была стервой, и муж её начал работать ещё в советское время в ОБХСС, который превратился при капитализме в совсем нецензурную для русского слуха аббревиатуру из двух слогов ОБЭП. Фамилия её по мужу была Фетяскина, за глаза студенты звали её попросту Фетяской, по аналогии с завозимым то ли из Болгарии, то ли из Венгрии невкусным вином.
У неё было хорошо сложённое тело, достоинства которого подчеркивались дорогими нарядами, но лицо Фетяски напоминало грушу с торчащим буратиньим носом и маленькими глазами. Поэтому она накладывала кучи… то есть слои косметики на свои лицевые мускулы и, в общем, добивалась того, что казалась при первом знакомстве весьма симпатичной. И не только при первом, но иногда и при втором, и при третьем возобновлении знакомства… хотя некоторых начинало воротить уже с первого раза, когда они успевали разглядеть в этой широкой, растянутой чуть ли не до ушей улыбке мелкие острые зубки.
Мать её, Вера Павловна Шишова, заведовала кафедрой политической экономии в местном мединституте. В славное и простое советское время политэкономия была главной наукой, которую должны были знать все: от врачей и педагогов до военных летчиков, исключение могли сделать разве что для каких-нибудь ядрёных физиков… недаром среди врачей бытовала легенда о двух скелетах, женском и мужском, на выпускном экзамене…
— Кто это? — спросил профессор будущего Гиппократа, надеясь получить исчерпывающее объяснение разницы строения костей женского и мужского организмов.
Студент молчал.
— Бог мой, да чему же вас учили все эти шесть лет?
— Неужели это Маркс и Энгельс? — робко поинтересовался врачеватель.
Шишова знала своё место в мединституте… хотя главное, что и все остальные хорошо знали, что это за место и кто она такая. Поэтому и в советские годы все курорты были предоставляемы в распоряжение её семьи, и в наступившие сложные капиталистические времена у городских медицинских светил не было более важной задачи, чем здоровье Веры Павловны, её пенсионера мужа, а также поддержания высокой физической формы семьи её единственной и горячо любимой дочери.
Первым любовником Фетяски стал чернобородый еврей с яркой внешностью и басистым голосом. Окружающим он напоминал молодого Маркса, и даже короткий шрам на правой щеке, полученный, если верить сплетням, за мошенничество во время карточной игры, придавал ему дополнительную импозантность. Они работали на одной кафедре с Фетяской, преподавая всё ту же политэкономию будущим инженерам. Фетяске тогда уже стало скучно с мужем, который выполнил свои первичные функции: помог ей обзавестись сыном и квартирой и теперь наблюдал нетрезвыми испуганными глазами, как становятся героями коммерции и приватизации те, кого он арестовывал и сажал во второй половине восьмидесятых. Секс с испуганным нетрезвым мужчиной — дело невесёлое, и Фетяска решила разнообразить свою постель. Лев Моисеевич был человеком бурного темперамента и её более чем удовлетворил.
Фетяска тогда скрывала эту свою связь и от коллег по кафедре, и от мужа. Это придавало дополнительную пикантность её роману: ей нравилось хитрить и вести двойную жизнь. Однако Лев Моисеевич, доработав учебный год, расстался и с Фетяской, и с кафедрой. Он занимался мелкой спекуляцией и во время преподавания политической экономии социализма, теперь же, когда последняя из актуальной учебной дисциплины перешла в сферу истории экономических учений, Лев Моисеевич с головой погрузился в процесс «первоначального накопления» (см. «Капитал», т.1, глава 24, «это, уважаемые товарищи студенты, вам необходимо не просто прочесть, но и сделать краткий конспект к следующей пятнице…»).
Фетяску вдохновил его пример, несмотря на то что на предложение вести совместный бизнес Лев Моисеевич таки не выдержал и расхохотался ей прямо в лицо. Со времен своей аспирантуры, которую она проходила в Москве, Фетяска привозила из столицы в родной областной центр разные мелочи. Казалось, что спрос на них абсолютно неограничен, и Фетяска пополнила ряды челноков, сдавая кожу, бижутерию и золотые побрякушки, доставляемые ею теперь из Турции, знакомому азербайджанцу, который реализовывал всё это в убогом железном сварном киоске, поставленном, тем не менее, в центре города, на Социалистическом проспекте. Она даже перешла на полставки в техническом университете, чтобы работа не мешала бизнесу, и попробовала вести с реализатором-азербайджанцем не только деловую, но и интимную жизнь. Это ей, однако, не понравилось: её партнёр был простым горячим сыном Кавказа и заканчивал половой акт за три минуты, полагая, что всё остальное есть разврат и извращение.
Однако этого мимолетного любовника Фетяска уже не скрывала, бывая с ним в ресторанах, не ночуя иногда дома и даже выполняя работу продавца в его жестяной лавочке.
Деловой союз их продолжался ненамного дольше, чем интимный. В городе убили какого-то авторитетного вора славянской национальности, убийство приписали кавказцам, после чего начались обычные в таких случаях бандитские погромы, сопровождаемые тихой симпатией местной милиции. Азербайджанец в спешном порядке продал товар и своё место на Социалистическом проспекте и отбыл в неизвестном Фетяске направлении, обманув при этом партнёршу примерно на три тысячи долларов. Урон был небольшой, но обидный.
Скачок курса доллара в августе 1998 года был для кандидата экономических наук Фетяскиной громом среди ясного неба и поставил крест на её челночном бизнесе. Она вернулась на полную ставку в технический университет и обнаружила в себе огромный интерес к экономической науке… ей очень захотелось стать доктором наук. Этому способствовало замечательное свойство сохранения зарплаты доцента при уходе в научные сотрудники с одновременным снятием учебной нагрузки. Впрочем, вести занятия научный работник мог — но за отдельную плату…
Фетяска смело ринулась в омут современной экономической науки. Осталось найти научного консультанта, фактически — научного руководителя, и вот с этим возникли проблемы. Фетяска относительно быстро научилась выговаривать слова «макро- и микроэкономика», но с мультипликаторами, акселераторами и производственными функциями было жутко неудобно («Товарищи студенты, возведение в степень капитала или рабочей силы, применяемое в производственных функциях, не может иметь экономического смысла… Это формалистическое упражнение буржуазных экономистов, стремящихся затушевать сущность эксплуатации рабочего класса…»)
Фетяску никто не хотел консультировать: столичной профессуры она боялась, а местных немногочисленных корифеев науки отпугивала её замечательная деловая репутация вкупе с марксистско-рыночным жаргоном. И тогда она обратилась за помощью к ректору технического университета, в прошлом — специалисту по оптике. И он, конечно, согласился. Тот, кто когда-то учил советскую физику, знает о любой науке всё — разве нет?
В это же время на бывшую кафедру политэкономии N-ского технического университета прибыл беженец из солнечного Узбекистана, которому предстояло стать самой большой любовью Фетяски. Он был обладателем типичной интеллигентской фамилии Голубков, почти по Булгакову и Мавроди. Впрочем, в отличие от других представителей этой социальной прослойки, он считал мессира Воланда просто козлом, не признавая в нём нечеловеческой мудрости. «Москвичей испортил жилищный вопрос? — патетически спрашивал он. — Простите, а кого он не испортил? Мы жили в Намангане мирно-дружно с узбеками пятнадцать лет, я работал в местном университете и наблюдал, как это происходило…» Первыми, по словам Голубкова, узбеки пришли к месхетинским туркам, сказав, что им нравятся турецкие дома, так что пусть те выселяются. Когда месхетинцы отказались, начались погромы, сопровождаемые горячей поддержкой местной милиции. Потом были бухарские евреи, которые жили там полторы тысячи лет, когда ещё и узбеков-то как таковых там не было… «Когда же пришли ко мне, — продолжал Голубков, — я и не раздумывал. Покажите мне здесь узбека, я тоже хочу занять его квартиру…» — он всплескивал руками и понижал голос до трагического шепота.
Узбеков ему не показали, но выделили ссуду для покупки двухкомнатной квартиры — помог университет и Фетяска, замолвившая слово ректору. У Голубкова было двое детей и жена, обладавшая, похоже, незаконченным средним образованием. Судя по всему, она до переезда в Россию полностью полагалась на мужа, копируя восточных женщин. Голубков же был этакий писаный славянский красавец: русоволосый, высокий, с вислыми пшеничными усами. На кафедру основ экономической теории его приняли старшим преподавателем, и Фетяска сразу же принялась его опекать, почувствовав собрата по квалификации. Голубков держался гордым выдающимся узбекским ученым, постоянно рассказывая о знакомствах в узбекской Академии наук, расхваливая красоты Ташкента и Ферганской долины и пренебрежительно отзываясь о культуре, деловых качествах и общем градоустройстве областного центра N. Узбеки и их страна были во всех отношениях лучше России, за исключением того, что интеллигенту Голубкову пришлось оттуда бежать; русские же ленивы, глупы и не умеют устраивать свою жизнь; Голубков, возможно, ещё когда-нибудь вернется в Ташкент… его там ждут. При всем том он так же, как и Фетяска, терялся и важно замолкал, когда речь заходила о подготовке практических занятий по экономической теории, о составлении и решении задач по тем самым микро- и макроэкономике.
Сравнительно свободный, нерегулируемый рабочий день преподавателя вуза располагает к романам. В техническом университете случалось всякое: и преподаватели- женщины выходили замуж за будущих инженеров, и преподаватели-мужчины женились на студентках… если, конечно, до этого доходило дело. А дело чаще ограничивалось взаимными соблазнами, флиртом и ночами свободной любви, которые заканчивались сразу же по получении диплома/ экзамена/ зачета.
Голубков первый семестр своей работы всё приглядывался, и с Фетяской, несмотря на её двусмысленные предложения, придерживался доброжелательного тона; делал счастливое непонимающее лицо, как будто ему сказали комплимент. Но потом, после зимней сессии, в длинные новогодние праздники, они встретились уже в квартире Фетяски, и он стал её любовником. Событие это, впрочем, для всех было настолько рядовое, что на это не обратили внимания ни коллеги Фетяски, ни её муж, всё обошлось лёгкими понимающими улыбками. Самое замечательное, что и Голубков отнёсся к этому факту как всего лишь к дополнительному положительному жизненному обстоятельству; примерно как к повышению зарплаты на 20 %. А зря: Фетяска по-настоящему в него влюбилась.
Голубкову, как и всему населению России после 1992 года, были нужны деньги. Подобно бывшему турецко-подданному советскому гражданину Бендеру бывший узбекский уроженец вполне усвоил навыки восточного комбинационного поведения. Он взялся вести экономическую теорию в потоках, от которых все отказывались, — у литейщиков и сварщиков. За выпускниками этих специальностей прочно закрепилось прозвище «Господа дерево», на их фоне Голубков чувствовал себя вполне уверенно. Схема была проста: он договаривался с одним из студентов — часто это был неформальный лидер какой-либо учебной группы, — и тот собирал дань за сдачу зачета/экзамена. За зачёт Голубков брал $15 с головы, за экзамен — $25. Стороны оставались довольны друг другом.
За сессию Голубков, бывало, собирал до $2000–3000. Неформальный лидер тоже не оставался внакладе… Кроме того, желающие могли попытаться сдать контрольные испытания и бесплатно, Голубков не зверствовал, в отличие от кафедры сопромата, про которую в университете ходили легенды…
Хотя Голубков отрабатывал практику изымания денежных излишков у бедных, несчастных российских студентов самостоятельно, используя приобретенный на Востоке опыт, но он был далеко не первым в деле улучшения материального состояния российской интеллигенции. Официальные месячные зарплаты профессорско-преподавательского состава были: старший преподаватель — $80-100; доцент — $100–120; профессор — $130–150.
Про ассистентов и лаборантов лучше было и не вспоминать. В то же время ректор, благодаря инструкциям министерства образования, только по завершении нового набора в вуз получал до 5 % от объема платежей новых первокурсников, набранных на коммерческой основе, что составляло в N-ском техническом университете около $10 тыс. Вдобавок, по мере появления во главе министерства члена КПРФ и начала реформы образования («а коммунисты, господа студенты, всегда были за радикальные реформы всего на свете, даже поддерживали разнообразные революции»), появился циркуляр, фактически отменяющий выборы ректора: если открытым голосованием утверждался его отчётный доклад, он автоматически оставался на своём посту на следующий срок («коммунисты, господа студенты, всегда втайне завидовали монархистам, и всячески пытались применить эту форму правления на практике»)…
Конечно, нельзя говорить, что весь профессорско-преподавательский состав дружно брал плату со студентов за прохождение ими зачетов/экзаменов. Может, чуть больше половины. Может, две трети. Кто же их считал? Был даже один проректор по науке, маленький, шустрый и пузатый Залкинд, который как-то прилюдно заявил, что брать деньги со студентов — последнее дело, и грозно посмотрел в сторону сидящего здесь же Голубкова.
Голубков Залкинда боялся. Но Залкинд недолго был в проректорах по науке — одновременно он возглавлял научно-производственную фирму, которая изготавливала и продавала градирни, им сконструированные. Строили как-то производственное помещение стоимостью в тридцать миллионов долларов, фирма выступала генподрядчиком, и Залкинда посадили, обвинив в хищении этих самых $30 млн. Напрасно он пытался взывать к голосу рассудка: как же мог он расхитить указанную прокурором сумму, если здание построено, градирни установлены и всё работает? Такие глупые аргументы суд N-ской губернии и вовсе не принимал в рассмотрение, и местный ОБЭП категорически торжествовал победу. Голубков же и Фетяскина злорадствовали. Вот она, наука, до чего незнающих людей доводит.
Между тем докторантские дела Фетяски продвигались; в преддверии защиты её приказом ректора назначили заведовать кафедрой. Сын её большую часть времени проводил у бабушки, Фетяска сняла квартиру для свиданий с Голубковым и мечтала о будущем. Как-то раз она поделилась с Голубковым этими мечтами, тот поддержал её, сказав, что в сорок два сейчас ещё вполне рожают, но всё это — только после защиты ею диссертации; почему-то он думал, что Фетяска не защитит её никогда… а со временем любовный пыл её остынет. Фетяска же была счастлива, а счастье притупляет наблюдательность… Голубков дарил ей цветы и разные дамские мелочи из нижнего белья; муж её за всю жизнь ни разу не догадался сделать ничего подобного.
