Читаем Фантомная боль онлайн бесплатно

Annotation

Роберт Мельман трудился в амстердамском ночном магазине, а потом стал известным писателем. Первый же роман принес ему славу и деньги. Но ни то и ни другое не вечно, и вот уже Роберт Мельман — бывший писатель и бывший богач, увязший в декадентском отчаянии и безденежье. Чтобы выбраться, от него требуется нечто экстраординарное. И Роберт Мельман, считанные разы за свою жизнь подходивший к плите, берется написать поваренную книгу. Результат оказывается невероятным. Но сначала ему предстоит разобраться со своими женщинами, совершить в компании незнакомки путешествие по дорогам Америки в лимузине и понять, что жизнь, может, и кончена, но все же продолжается…

«Фантомная боль» — трогательный, щемящий и в то же время полный едкой иронии и черного юмора трагифарс о тех, кто в наши дни еще не поддался глянцевому оглуплению и не потерял умение чувствовать. Арнон Грюнберг взорвал современную голландскую литературу своими яркими и сильными книгами, сегодня это признанный мастер, романы которого издаются по всему миру и экранизируются.

Арнон Грюнберг

Предисловие к русскому изданию

ФАНТОМНЫЕ БОЛИ

I. Харпо

II. Роберт Г. Мельман

Сказочная принцесса

Водитель автобуса и его жена

69 рецептов польско-еврейской кухни

III. Когда веселиться будем?

Список произведений Роберта Г. Мельмана

notes

1

2

3

4

5

Арнон Грюнберг

Единственный способ конкурировать с мифом, единственный способ от него убежать, единственный способ не превратиться в героя чужого мифа — это самому создать миф, самому стать им.

Утешение приносят не оригинальные фразы, а скорее банальности, особенно если произносить их с прочувствованным видом.

Я по собственному опыту знаю, что бывает ложь, за которую держишься до конца. Не потому, что боишься разоблачения, а просто потому, что ни за что не хочешь расстаться с некоторыми иллюзиями. Обычно это маленькие иллюзии, но до чего они прекрасны!

Писательство — это разновидность каннибализма. Вначале заглатываешь свою жизнь с потрохами, а затем изрыгаешь ее наружу. Для писателя жизнь — это испорченный моллюск, позеленевший и скользкий; он уже попал к вам в рот, но вы сумели его вовремя выплюнуть и тем самым предотвратили пищевое отравление.

Важно не быть богатым, важно, чтобы тебя принимали за богача.

Совершенство непривлекательно, по крайней мере, меня оно никогда не привлекало; привлекательно лишь совершенное наполовину: некая незавершенность, какой-нибудь, например, шрам. Совершенство абсолютно, поэтому по сути своей уже мертво.

В газете было сказано, что нигилизм ведет к жестокости. Если это правда, то порнография ведет к любви.

Моя портативная любовь напоминала ручной багаж, который не потеряется, сколько через него ни переступай. Скажите, где найти такое в наши дни, когда каждый влюбленный уже через каких-то три дня хотел бы превратить свою любовь в шестидесятиэтажную высотку со стальным каркасом!

Если все стремятся к счастью, остается злить судьбу, и если все простирают руки к Богу, то самое время отправляться к черту на посиделки. Собственно говоря, того же правила я придерживался и в отношениях с людьми: чем хуже у человека дела, тем больший интерес я к нему проявляю.

Арнон Грюнберг родился в Амстердаме в 1971 году. В 17 лет его исключили из гимназии за асоциальность. Поработав помощником аптекаря, курьером, мойщиком посуды, он в 20 лет создает собственное издательство, однако главной мечтой Грюнберга остается театр и кино. После неудачных попыток поступить в театральную школу он начинает писать. И его первый же роман «Скучные понедельники» был удостоен премии за лучший дебют и переведен на 11 языков. Через несколько лет Грюнберг получит еще одну премию за лучший литературный дебют — за роман «История моего облысения», опубликованный под псевдонимом. «Фантомная боль» — роман, наиболее любимый самим автором и публикой и удостоенный главной литературной премии Нидерландов. Арнон Грюнберг ведет постоянную рубрику об Америке в одной из ведущих голландских газет, выступает на радио под псевдонимом Яша. Свою литературную деятельность Грюнберг умудряется совмещать с работой официантом в итальянском ресторане в Нью-Йорке.

* * *

Читать «Фантомную боль» — это все равно что пить стоя из горлышка шампанское: пузырьки газа поднимаются вверх, мир превращается в праздник, контуры предметов слегка раздваиваются, и суть вещей, словно припорошенная снегом, грозит исчезнуть из виду, — так читаются книги, поражающие воображение.

Фрей Недерланд

Я абсолютная поклонница Грюнберга. У него абсолютно неподражаемый слог, это один из немногих писателей, прочитав три строчки из которого, вы с уверенностью можете сказать, что они не могут принадлежать никому другому. А это отличительная черта поистине крупных писателей.

Руди Вестер, директор Голландского института

Миром, по мнению Арнона Грюнберга, правит неизменная мечта о любви.

NRC-Ханделсблад

В книгах Грюнберга есть удивительное настроение, одновременно и печальное и приподнятое — как в фильмах Вуди Аллена.

The Economist

Никакого легкомыслия, но как же иногда смешно.

The Village Voice

Предисловие к русскому изданию

Весной 1998 года я вместе с моей девушкой той поры проводил каникулы в Амальфи. Однажды вечером в полупустом зале гостиничного ресторана я вдруг сказал ей: «Мне бы королем родиться». Так возник мой роман «Фантомная боль».

Из этой единственной фразы довольно быстро родился и его главный герой — Роберт Г. Мельман. Человек, ставший пленником собственных иллюзий. Человек, вынужденный жить с болью, которую он невольно причиняет другим, и вдруг понимающий, что так жить невозможно.

К тому моменту, то есть в 1998 году, я уже года четыре был писателем «на полную ставку». Не совсем безвестным, если мерить общепринятыми мерками, но тем не менее уже начавшим подозревать, что побег от собственных корней, от своих родителей смешанного немецко-еврейского происхождения, что этот побег, пусть даже успешный, легко может обернуться для меня новым пленом.

В июле 1999 года я сдал в редакцию свой только что оконченный роман «Фантомная боль».

Девушка, с которой я когда-то ездил в Амальфи, по-прежнему жила со мной в моей нью-йоркской квартире, но, должен признаться, уже перестала быть моей девушкой. У меня появилась любовница, а вместе с нею долги. Искусство уступило место реальности, или, возможно, наоборот.

В последующие годы мне неоднократно приходилось читать отрывки из этого и других моих романов на встречах с читателями в Нидерландах, Бельгии, Италии, Австрии, Германии и США. И как каждый писатель, я втайне надеялся, что по окончании выступления, в ответ на общепринятое у писателей обращение к публике: «Может быть, у кого-нибудь есть вопросы?» — в зрительном зале с места встанет женщина и скажет: «Да, у меня вопрос. Можно я выйду за вас замуж?»

И хотя этого, увы, до сих пор не произошло, нельзя отрицать, что любой факт искусства есть не что иное, как объявление о знакомстве.

Я рад, что теперь у меня есть возможность разместить подобное объявление и в России. Ведь похвал русским женщинам я слышал не меньше, чем русской меланхолии.

Арнон Грюнберг

ФАНТОМНЫЕ БОЛИ

I. Харпо

— С моими способностями мне бы королем родиться, — сказал однажды вечером Роберт Г. Мельман.

Мы сидели на террасе гостиницы «Санта Катерина» в Амальфи. Для этого времени года было холодно. На Мельмане была его неизменная синяя куртка, на летних белых брюках темнело пятно от соуса. К губам прилипли арахисовые крошки. От него шел какой-то незнакомый запах — так пахнет в кабачках, где энергично танцуют и никогда не проветривают. Руки у него дрожали, словно птахи, пытающиеся взлететь, но каждый раз бессильно падающие на землю.

Мельман исколесил всю Европу с тремя длинными чемоданами и большой сумкой, полной невскрытой корреспонденции. Сейчас он остановился в гостинице «Санта Катерина», где ему удалось снять номер с видом на море за полцены — из-за того что сезон все никак не начинался.

Раньше Мельман путешествовал на пару со своим секретарем, пока тот от него не удрал.

Вначале Мельман отказался меня принять.

— Убирайся, — закричал он. — Ты что, не видишь, в каком я состоянии?

Мне тут же захотелось развернуться и уехать — ведь не для того я проделал весь этот путь, чтобы он на меня орал! Но мама по телефону сказала: «Задержись, он еще передумает, вот увидишь».

На следующий день, за завтраком, он действительно передумал.

— Все, что сейчас на тебе надето, — наставительно сказал Мельман, — немедленно отправь на помойку.

Двое официантов мрачно пялились в серое небо. Курортный сезон задерживался уже на целых три недели. Какой-то австрияк на ломаном итальянском спросил:

— Во сколько уходит поезд на юг?

— Здесь не ходят поезда, — ответил ему официант по-английски. — Если хотите поехать на юг, придется нанять такси.

Он приблизился к нашему столику.

— Господин Мельман, это правда, что сегодня вы собираетесь рассчитаться?

Мельман кивнул. Официант, все так же глядя в сторону моря, процедил:

— Да-а, если уж гость въехал, от него так легко не отделаться.

Под нашим столиком стояла сумка, полная невскрытых писем. Мельман порылся в ней, достал какой-то счет, бегло его просмотрел и изорвал на мелкие кусочки.

— Им меня не найти, — сказал он, — а к тому времени, как меня найдут, я уже давно буду покойником.

Он вытер измазанные джемом губы и заказал виски. Официант уже хотел было уйти, но Мельман его удержал:

— В твоем возрасте у меня были волосы, да еще какие!

— Жизнь летит, не угонишься… — пробормотал официант, по-прежнему не отрывая глаз от моря.

Остатки волос на голове у Мельмана были совершенно белые и торчали в разные стороны.

— Уже скоро год, — произнес он.

— Как это? — не понял я. — Что это значит?

— Год с тех пор, как удрал мой секретарь.

Австрияк поднялся с места.

— А такси на юг тут ходят? — громко вопросил он.

Все, кто находился в ресторане, посмотрели на него. Посетителей было не густо — намного меньше, чем официантов.

Пожилой господин у окна, развернувший перед собой штук пять иностранных газет, вдруг произнес театральным голосом:

— Я езжу сюда уже тридцать лет и знаю это место даже лучше, чем сам персонал. Если вам нужно такси на юг, то считайте, я вам его уже нашел.

Дама, пытавшаяся подцепить себе на тарелку ломтик ананаса, воскликнула:

— Сюда ездили еще мои родители, и я говорю вам: «Ну зачем вам юг?» — дальше к югу ничего нет, одна сплошная нищета.

Но австрияк, похоже, не оценил этот непрошеный совет:

— Ехать мне на юг или нет — это мое личное дело.

— Правильно, — отозвался господин с газетами. — Когда захотите взять такси, обращайтесь ко мне. Я знаю всех в этой дыре.

Он с торжествующим видом оглянулся по сторонам, но никто не реагировал. Тогда он продолжил:

— Когда мне было шестнадцать лет, мой учитель латыни как-то раз говорит: «Анри, подавляющее большинство людей все равно что мертвые, не буди их». Но я не принял этого к сведению, я всех будил при первой возможности.

— Лучше бы они спали, — пробормотал Мельман.

Дама, все еще сражавшаяся с ломтиком ананаса, упорно гнула свою линию:

— Дальше к югу сплошная нищета, я была там — вначале с родителями, а потом, пять лет назад, еще раз одна. Как была нищета, так и осталась.

Мельман старательно намазывал булочку джемом. Впрочем, я не верил, что он и впрямь собирался съесть эту булочку.

— Я не желаю просыпаться, — капризно протянул австрияк, — я хочу на юг, мне нужно солнце, у меня больная спина.

Кое-кто из официантов уже начал накрывать к обеду. Мне показалось, что некоторые из гостей так и торчат здесь целыми днями в ожидании следующего приема пищи и только вечером после ужина расходятся по своим номерам. Возможно, между пятью и шестью они ненадолго спускаются вниз, в спортивный зал, поиграть в пинг-понг.

— Нужно суметь отбросить коньки, прежде чем кончатся деньги, — сказал Мельман, — и никак не наоборот, не то станешь для людей обузой. А люди этого не заслужили.

* * *

Роберт Г. Мельман — это мой отец. Правда, во время своих внезапных вспышек ярости он это отрицал.

— Я твой отец? — кричал он. — Но ты ведь знаешь свою мать!

Когда я родился, слава Роберта Г. Мельмана была в самом зените. В нем видели больше, чем просто талант. Но не прошло и пяти лет, как от его славы не осталось и следа, поэтому моя мать порой сравнивала его с букетом роз, слишком долго простоявшим в вазе без воды.

Надо полагать, я был зачат потому, что мой отец единственный раз в жизни решил сдержать свое обещание. Или потому, что мои предки были немного не в себе и не ведали, что творили. Но речь не о том, почему я был зачат, а скорее о том, что это так или иначе случилось. Впрочем, мой отец, наверное, отрицал бы и это. «Важна каждая мелочь, — сказал бы он, — ни одна мелочь не должна ускользнуть от нашего внимания».

Но это, конечно, не так. Многие мелочи неважны, мало того: большинство мелочей не имеет значения. Важно то, что холодным январским днем в гостинице на Лонг-Айленде родился я.

В начале маминой беременности родители дискутировали о преимуществах аборта, но их переговоры настолько затянулись, что, когда они оба высказались до конца, думать об аборте было уже поздно. Моя мать, которая во что бы то ни стало хотела ребенка, вдруг начала колебаться. Роды представлялись ей ночным кошмаром, впрочем, и аборт тоже, но в итоге она решила, что роды — это еще более-менее терпимый ночной кошмар.

Мои родители поехали на несколько дней в Монтаук. Отец любил работать в гостиницах. Схватки у мамы начались раньше, чем она думала. Родители хотели обратиться в больницу, но было уже поздно. Позвали акушерку, однако и от нее толку было чуть.

Во время родов мой отец жутко надрался в гостиничном ресторане с видом на море. Если верить счету, который он сохранил для меня и потом подарил на мое четырнадцатилетие (он был окантован в рамочку — все, как положено), в тот вечер он уговорил две бутылки кьянти, четыре рюмки граппы и две бутылки шампанского. Думаю, кьянти и виноградную водку он выпил еще до моего рождения, а вот шампанское — уже после.

Также в тот вечер — правда, на этот счет мнения расходятся — он предложил руку и сердце какой-то официантке. Моя мать плакала, я орал как сумасшедший, акушерка шлепала меня по попке, а двумя этажами ниже мой отец делал кому-то предложение.

* * *

Во время моего обрезания отец упал в обморок. Но не от вида крови и не от того, что он не мог смотреть, как мне причиняют боль, нет — просто обморок стал для него удачным выходом из положения. Его подружка, которую моя мать на дух не выносила и называла Пустой Бочкой, тоже присутствовала на моем обрезании. Говорят, мама во всеуслышание заявила:

— Если сюда явится Пустая Бочка, никакого обрезания не будет!

А между тем эта самая Пустая Бочка давно уже сидела в приемной на диванчике.