Читаем Фантазеры онлайн бесплатно
Тысячи и тысячи лет искали мы чужие миры.
Именно миры, не булыжники, щедро политые кислотой, подобно Венере, и не камень вперемежку с замерзшим аммиаком.
Кислород и воду.
Жизнь.
Искали? Нашли. Получите, распишитесь… Неизвестно, с какого перепугу, но планету назвали Тагута. Желтое же солнышко системы название не получило, так и оставшись номером каталога.
Прошло с тех пор сто двадцать два года.
Солнечную мы так толком и не освоили, лишь мародерствуем понемногу: где шахты поставили, где целые горнодобывающие комплексы. Колонии, конечно, построили, но только для обслуживающего персонала. Хм-м… «чайнатауны», да.
До собственного океана у нас руки тоже как-то не дошли. Зато на Тагуту снарядили корабль-автомат, стоимостью в годовой баланс крупной страны и размером в километр. Строили десять лет, всем миром, даже воевать от любопытства перестали.
Задача автомата заключалось в простейшей функции: прилететь, исследовать, установить плавучую платформу и смонтировать на ней гейт, он же Врата. Гейт — дело особое, ибо есть само по себе устройство, позволяющее, без оглядки на константу скорости света и прочую тоску от дедушки Эйнштейна, перемещаться из одного места в другое, мо-мен-таль-но. Повторить? Повторяю: сразу, одна нога здесь, другая уже за тридевять парсек.
«Пионер» (так назывался корабль-автомат) шел к Тагуте шестьдесят четыре года. Еще шесть лет он исследовал, монтировал, и прочее, и прочее…
Что у нас в сумме по годкам набегает? Восемьдесят лет. Из тех, кто задумал и приступил к осуществлению программы, остались в живых единицы, например — доктор Рам Кришнамурти, бойкий столетний старичок. Когда заработала станция «Водный мир», на тагутскую платформу высадилась первая исследовательская группа, во главе с доктором. Работа нашлась всему персоналу, всем шести с половиной тысячам человек, городок на платформе заселили быстро, дело даже до драк доходило и международных скандалов при распределении квот между странами.
Сказать, что ученые ошалели, разобравшись с тем, что успел насобирать «Пионер», — ничего не сказать. Вакханалия любопытства длилась уже третий год подряд. И что же в сухом, так сказать, остатке?
Планетологи с гидрологами сходу заявили, что такого не может быть: хоть и покрыта планета водой, но самое глубокое место — километр. Оси наклона к эклиптике нет (весна вечная), естественного спутника нет, гравитация почти земная, подводные течения отсутствуют как класс, толковых циклонов и то нет. Ни тебе штормов, ни бурь, только дождь постоянный, ровно от обеда и до заката. Сутки, кстати, те же двадцать четыре часа, зато год вдвое длиннее нашего.
Геологи плясали дольше всех, натурально — кто джигу, кто «барыню»: под поверхностью дна одна сплошная нефтеносная линза. После утечки информации платформу трижды пытались взорвать, то ли арабы, то ли всякие «Шеллы» с «БиПи». Кстати, вот тогда и выписали на платформу бригаду специальных сил войск ООН. Как всегда, «трубу сторожить».
У биологов и прочих же натуралистов поначалу разбежались глаза. Особенно у биологов: живая органика кишела повсюду. Она пронизывала неглубокие толщи воды, заполнила воздух. Создала плавучие мангровые острова и обосновалась на них. А как вы думали? Про Саргассово море слышали? Это прообраз подобного развития дела — заболачивания. Эволюция, как паровой каток, преобразует любую среду обитания…
Но живые формы практически ничем не отличались от наших: никаких тебе белков на кремниевой основе, никаких трехглазых чудовищ. Деревца и травки на островках растут, комарики да стрекозки среди них порхают, рыбки да тюленьчики разные в воде плавают (где она от мангров свободна), по поверхности островков сухопутная шушера копошится, тоже особо ничем не примечательная. В воздухе же обосновались существа, от наших птичек не отличимые. Если и встречалась какая кошка, то на нашу кошку похожая до мельчайших деталей.
Обидно, да?
У чертей на куличках, а все такое же, никаких тебе удивлений. Даже агрессивные формы практически отсутствуют, в смысле, крупные хищники. В водоемах водятся, а на суше — как отрезало. Кстати, о чертях… Высшую ступень местной биосферы занимали именно они, черти. А как еще этих существ назвать, если похожи они, как две капли воды, на болотную мифологию? Рога? Есть. Хвост? Присутствует. Даже пятачок, и тот на месте. С копытами только беда — нет копыт, вместо них лапы с перепонками, по болотам ходить и в них же плавать. Последнему способствовала раздельная система дыхания — и легкие в наличии, и жабры есть. А так, в общем и целом, черти вполне теплокровные и млекопитающие.
И единственные, кто абсолютно не вписывался в основы развития на планете.
Самое смешное, что они же и оказались местной разумной формой. Дикой, но разумной: хоть огня и не знали, но горшки лепили, хатки строили, на живность охотились безо всякого металла либо камня (а где его взять? только на дне), даже огороды на манграх организовывали.
Как вы понимаете, с открытием диких, но симпатичных аборигенов начался рай уже для антропологов и прочих этнологов. Скучный, правда, рай: ничем те аборигены от диких папуасов не отличались, разве что друг друга не убивали.
Вообще.
Табу у них такое, что ли? Странные, право слово…
Алексей Иванов, бывший студент, а ныне рядовой первого класса, сидел на краю платформы, болтал ногами и тоскливо поплевывал в зеленоватую воду. В толще кто-то лениво копошился, по поверхности то тут, то там, разбегались круги, Лёшика мутило все больше и больше. Ну да, есть такое слово — «похмелье»… Размазав по щеке здоровенного комара, Лёшик поправил очки и зло покосился на напарника по посту, рядового Ганса Штиммера. Стоит себе, облокотился на станок пулемета, и хоть бы хны ему, ни тебе похмельного синдрома, ни расстройства души. «Вот же с-с-скотина нерусская!» — Иванов мгновенно рассвирепел:
— Ганс, какого ты вчера свой шнапс приволок!? Тебе чего, мало было?
Штиммер оторвался от улыбчивого созерцания далей:
— Алексей, ты же сам сказал — «догнаться надо»! Я, конечно, русский не очень хорошо знаю, но эти слова выучил. А ты же именинник, твой базар — закон.
Лёшик булькнул и попытался поглубже натянуть форменную кепи на выгоревшие кудри:
— Козёл ты, Ганс. Сам-то пить не стал…
— Лёша, ну и кто тебя заставлял бутылку в одиночку… добивать, да? Кто? Я? Ага, все дурь твоя заставила! Шовинист хренов… Выпендрежник! — Штиммер сказал, как припечатал.
Лёшик отвернулся, не желая признавать очевидное: действительно, дурь. Кто за хмельной язык тянул? Ведь в первый раз так клюкал, если не считать пьянку по поводу поступления в институт… «Я — русский! Я всех тут вас, нерусей, перепью!» — а как на него посмотрел тогда рыжий Тошик Хонда! Попробуй, отступи… вот теперь мучайся, добавив в комплексе еще и похмелье. И Гансу хоть заобъясняйся, что пить заставила не просто удаль, а тоска. Хрен он поймет, немчура проклятая, ибо чисто русская-то тоска, от которой безобразничают неоглядно и даже вешаются порой. Двадцать лет вчера стукнуло, силы молодые играют, а на этом болоте еще три года куковать, и никакие гроши той скуки не скрасят. Гансу что? Либерализм и орднунг. Орднунг и либерализм. Кто тебя заставлял контракт подписывать, Алексей Владимирович? Никто не заставлял, сам подписал, как миленький. Студент-лингвист, четыре языка… Ага, подписал бы, если бы пенделя из института за неуспеваемость не наладили! Хотел денег заработать? Капают кредиты, и нехилые, только получить их можно лишь после демобилизации! Хотел на другую планету посмотреть? Любуйся, Лёшик: фигня, что планета та — сплошное болото!
Болот же Лёшик не любил до душевного трепета, с детства еще, с васюганской заимки деда Трофима Петровича. Что те болота? Гнус, трясины да тоска по оставленному дома компьютеру.
Однако, Васюганское хоть и большое, но не бескрайнее.
А тут? Целая планета.
Болота и аборигены.
С одним из аборигенов Лёшик познакомился месяца три назад. Трехкилометровая платформа станции принайтована к островку, на котором располагалась деревенька Айдара (так звали паренька). Меновой базар располагался сразу за неширокой полоской воды, в которую сейчас поплевывал Иванов, и бурлил тот рынок от рассвета и до заката: аборигены выменивали всякую всячину у пришельцев на местную пищу или сувениры. Лёшик тогда поменял у аборигена свой швейцарский складник на огромную вязанку вяленой рыбы. К пиву. Пиво на станции продавали, хорошее, чешское, а вот с рыбой беда… Хоть у аборигенов учись, как рыбешку в болоте брать.
В процессе торга разговорились, оказалось, пацан очень неплохо владеет русским (На уровне того же Штиммера. И откуда только? Все остальные черти и двух слов связать не могли.) и может заменить собой энциклопедию по местному миру. Для Алексея хоть какое-то развлечение, помимо шашней с сестрами станционного медцентра.
Из-за пива Лёшика тогда бесцеремонно выдернул глава местных особистов-контрразведчиков, пожилой полковник Миллер. Иванов удивился не тому, что вообще вызвали, — контроль над контактами прописан в уставе и контракте — а тому, что так быстро. Миллер больше часа задавал наводящие вопросы, но его, как военного, интересовали не столько познания Айдара, сколько отношение того к пришельцам. Лёшик отвечал честно, и в тот раз полковник никаких тревожных сведений не нарыл, отпустил рядового с наказом докладывать об изменении симпатий местного населения…
С тех пор для Лёшика будто отдушина открылась. И пошло: Алексей тащил аборигену надоевшие безделушки, а чертененок в ответ сменивал их на разную живность или поделки. И они говорили, говорили, говорили… О Земле, о Тагуте, о людях, космосе, звездах, самолетах, птицах, рыбах и прочем. Удивительно, но Айдар оказался умным и очень знающим собеседником, Алексею иногда казалось, что он общается с обычным, вполне образованным землянином. Но как только разговор заходил о войне или Лешиной службе, морок враз рассеивался — Айдар в упор не понимал, как можно профессионально убивать таких же, как ты. Алексей ответить внятно так и не смог. Чертенок прекрасно знал, что такое охота, забой скота, но война… Ни в языке, ни в логике аборигенов, как понял Иванов, даже понятия такого не существовало.
Еще Лёшика донельзя удивляло местное разнообразие животных: основные формы вроде и похожи на земные, но абориген иногда приносил такие экземпляры… Например, чертенок как-то увидел в ушах у Алексея наушники от плеера и спросил, что это такое. Лёша объяснил, абориген не удивился, зато удивился землянин — чертененок сказал, что у него такое тоже есть. Слово за слово, и теперь в казарменном аквариуме жил зверек, насвистывавший в полном диапазоне все услышанные им мелодии. С голосом. Без фальши. Любой длины и не ошибаясь ни в одной ноте. На заказ. Даже Тошины тоскливые песнопения…
Ел зверек любые овощи, обожал капусту. Единственное, о чем попросил его друг, отдавая зверька, — чтобы Алексей о свистуне не распространялся, особенно научникам (подобной просьбой впредь сопровождались все его живые подарки). Очень попросил. Лёша такое же слово взял и со сослуживцев.
Пока везло.
Будил Лёшика теперь не будильник, а некий птиц желто-голубого окраса. Птиц реагировал только на Лёшин голос, на вполне конкретные русскоязычные слова, напрочь игнорируя прочий гвалт, от которого вечером в казарме не избавиться.
Но не это самое удивительное.
Как-то принес парень Алексею мыша. Просто так дал, без мена. От земного грызуна отличить невозможно (Иванов тайком сносил его в лабораторный комплекс, на предмет анализов — лаборантка Танечка, нынешняя Лешина пассия, сильно удивилась, зачем тот мышару припёр. Самого обычного, по результатам ДНК-анализа. Грызунус вульгарис.). У Айдара остался точно такой же, будто брат-близнец. Но при помощи этой хвостатой парочки друзья теперь могли свободно переговариваться. Как по телефону — мыш транслировал голос и фоновые звуки без искажений, на расстоянии не менее десяти километров (дальше они просто не пробовали). Алексей подумал — и решил сослуживцам ничего не говорить: обычные мыши на станции появились с момента её основания. Ну, поймал, приручил от скуки — что тут такого? Мыш же прописался в кармане Ивановского камуфляжа на основании постоянного жителя, иногда серьезно мешая общению с противоположным полом — выпрыгивал, как чертик из табакерки, когда Айдару хотелось поговорить.
Вот и сейчас мышонок вынырнул из кармана и по плечу вскарабкался к Лёшиному уху:
— Лёха, ты занят?
— На посту. Через полчаса сменяюсь, — вполголоса, не оборачиваясь, ответил Алексей. Но не выдержал, обернулся, глянул косо на Штиммера — Ганс все смотрел в туманные дали и улыбался. Напрасная конспирация. Немец чуть ли не токовал в голос. Вчера письмо от своей Гретхен получил, и ему сейчас не до Иванова с мышом.
Мыш забубнил дальше:
— Сменишься — подходи к нашему месту у базара, чего-то покажу.
— Ага. У меня еще один «увал» неотгулянный… Меняться будем? Учти, у меня только часы остались, их менять не буду, отцовский подарок.
— Не, в этот раз просто похвастаюсь. В мангры пойдем, большое, на базар не принесу.
— Лады. Тогда — через полчаса.
Когда Лёшик дотопал до места встречи, парень без слов сграбастал его за руку и поволок в глубь зарослей, на противоположный край острова. По манграм шагать сложно, болото оно и есть болото: где грязь по колено, перевитая цепкими корнями, а где и тропинка сухая. Хорошо, хоть держит.
Отмахиваясь от гнуса, друзья шли целый час. Когда вынырнули у берега, заляпанный грязью Иванов красной искусанной рожей был похож на Деда Мороза. Китайского образца, если судить по глазам-щелочкам, и для глухонемых, ибо материться он уже устал.
Постояв на берегу пару минут, Айдар отошел, вглядываясь в воду, Алексей грубо осведомился:
— Ну, и чего мы сюда пёрлись!?
— Лёша, заглохни и потерпи немного. Сейчас! — и абориген свистнул. Свист замелькал в кронах деревьев, отразился от противоположного островка и вернулся, сгоняя с веток каких-то бакланов.
Бакланы крикливо заметались поверху, а у Алексея отвисла челюсть: из болотных пучин поднималась туша, размером с вертолет огневой поддержки. Именно поднималась, в воздух, поблескивая глянцевой шкурой и шумно отфыркиваясь. Поначалу Лёшик не понял, но когда, оторвав брюхо от воды, нерпа-переросток медленно двинулась в сторону друзей…
