Читаем Face control онлайн бесплатно

Москва, декабрь 2001 года

Один из череды похожих друг на друга клубов-кафе. Строжайший dress code, позволяющий безжизненной толпе «своих» считать себя избранными. Trip-hop и down-tempo. Шестипроцентный, абсолютно безмазовый абсент. Смутно знакомая девушка напротив, кажется Аня, любовница какого-то банкира и, конечно же, модель.

– Ты всегда такой вялый? – Она курит Vogue, на загорелых руках – украшения от Cartier.

– Вялый?

– Сидишь ночи напролет в кофейнях, пьешь кофе и куришь без остановки. Похоже, даже разговор со мной тебя напрягает…

– Да нет, что ты.

– Тогда, может, поедем в «Министерство»? Или там ты тоже встретишь толпу старых знакомых и зависнешь в чилл-ауте?

– Знаешь, просто надоело зажигать.

– Да ладно! Это же стиль жизни. Всю неделю работаешь, паришься мрачными темами, а в выходные отрываешься. Понятно, что лучше на Ибице, но пока хотя бы здесь.

– Зачем?

– Ну и вопрос! Что ты как маленький! Это тусовка. Люди, люди кругом – на танцполе, в випе и баре, жажда жизни, активности и общения, угара, в конце концов! Иногда мне кажется, что ты какой-то пластиковый, ненастоящий. Не умеешь развлекаться.

– Знаешь, году так в тысяча девятьсот девяносто третьем казалось, что умею…

– Когда?

– Ну, давно. Когда появился «Эрмитаж» Светы Виккерс.

– Он не проработал и года. Были еще «Пентхаус» и «Ад».

– Никогда не слышала.

– Последний также назывался «Ангелом».

– «Ад» или «Ангел»? Это же разные вещи…

– Для кого как. Тогда же был «Птюч» и, чуть позднее, – «Пропаганда».

– Наша «Пробка»? Неужели так давно?

– Это было время какой-то общей эйфории, вакханалии. Казалось, танцевальная культура, drugs и free-love – самая правильная жизнь. Своего рода революция, что ли.

– А теперь?

– Особенно стойкие перешли из любителей движухи в разряд старых тусовщиков.

– И?

– Старый конь, как известно, борозды не испортит…

Вспоминая недавний разговор с длинноногой моделью, размышляю над определением «пластиковый». Неужели верно? Не осталось чувств, желаний, сама жизнь заменена блеклым суррогатом? Хочется все же, чтобы это было не так.

Порой остановишься, тронешь спутника за рукав:

– Скажите, кто остался чист как белый лист? Кто никогда не убивал невинных детей, не писал на стенах общественной уборной, не дрочил в день похорон дедушки в ванной, не ковырялся в анальном отверстии?

Какие, однако, все хитрые, пафосные и трусливые! Разве можно признаться, что тайком лазил в кошелек товарища, вмазывался винтом, слушал Smokie? Кто скажет, что его шмотки куплены по распродажам, в секонд хенде или дисконте, а не привезены с Недели высокой моды в Милане? Все настолько взрослые, что уже успели забыть, как были детьми. Маленькими мальчиками с синими от венок хуями. Девочками с болезненными сосками. Ну что ж, стирайте это из вашей памяти, господа. Зачем помнить детские страхи и заботы, первую затяжку папиной сигаретой, ласковые мамины руки? Остаются лишь неясные мечты, красный Ferrari, кольца от Tiffany и глаза принца Хосе.

«О, принц Хосе! Белые одежды, тонкая талия, толстый член. Давай, сделай меня своей женой, наложницей, рабыней. Я согласна даже на конкубинат, только подари мне на восемнадцать лет арабского жеребца, а на двадцать виллу на Французской Ривьере. Я так хочу там жить! Пить кир на аперитив, монраше за обедом и ле де ви после. На уикэнды я буду летать в Париж и Лондон, иногда в Нью-Йорк, реже в Москву. Встретимся в Музее, Пирамиде или Цеппелине, я расскажу, как надоело торчать в Каннах, пить кир и трахаться с принцем Хосе. Ах, у него нежные пальцы, но он такой зануда, не сечет мою тонкую душу. Я была бы одна, если бы не этот дикарь Раким. Рэппер и драгдилер, у него черная блестящая пушка и такая же кожа, конечно, он – лох, но кто еще поможет кинуть принца Хосе? Мы разделим бабло честно: мне все, а Ракиму лишь секс, мы сожжем тело принца в камине, утопим его кости в пруду. Там, кстати, такие чудесные лилии, а я молода, богата и свободна!..»

Она каждый день сидит в ДелиФранс, пьет минералку. Какие красивые глаза, что ты там говорила о принце Хосе? Конечно, он будет, так же как будут и вилла, и черная пушка Ракима. Приезжай к нам на кастинг, мы напоим тебя и киром, и монраше, и водкой «Русский стандарт», двинем афганским эйчем. Сначала тебя трахнет Тимур (он недавно вернулся, ему надо быстрее), потом я и пацаны из знакомого банка, потом мой водитель и старый друг Вован.

Бедная маленькая принцесса, тебе придется найти так много горошин, пока ты не встретишь своего принца. Маленькая спидозная шлюха, твой ребенок родится зараженным, лобковые вши расплодятся в кружевах трусиков Gucci. Твоя личность растворится под воздействием кислот, алкоголя и гнилых мужчин, чуть-чуть не дотянувших до княжеского титула. Всю свою короткую жизнь ты будешь домашним животным, аквариумной рыбкой, простейшим многоклеточным.

Самое неприятное, что такой тебя сделает не среда, не система и не семья.

Конечно, отец, спившийся чиновник, пытался изнасиловать тебя в двенадцатый день рождения. Мама работала в салоне «Чародейка» и грузила своим незамысловатым жизненным опытом. Старший брат подсадил на героин, и ты частенько отсасывала у его дружков. Дядя, врач «скорой помощи», помогал соскочить и в моменты ужасной абстяги читал вслух «Войну и мир». Лучшая подружка Даша три раза поступала во ВГИК, а Машка забеременела в шестнадцать, но не помнила, от кого. Они были твоим миром, окружением, болотом, которое тебя засасывало. Но ты еще могла сделать шаг, перейти в другое измерение, преодолевая боль и ломки, давя лучших подруг, как отвратительных тараканов, сдавая всех торчков ненавистным ментам. Вспомни, у тебя было «пять» по литературе и пению. Ты не предприняла ничего: не кастрировала похотливого папу, не плеснула в лицо брату соляной кислотой, не послала маму с ее житейской мудростью. Ты сама стала тем, кто ты есть. Твое имя – ничто, твое существование – пустяк.

Ненависть к таким, как ты, сжигает мое сердце. Ненависть – жестокая и беспощадная, пронизывающая и насыщающая – по отношению к тебе и твоим подругам, родственникам, ухажерам и случайным знакомым. Ненависть – моя единственная религия. Это чувство в сто раз сильнее любви, уважения, дружбы. Посмотрите вокруг: мало предметов для ненависти? Описанные выше принцессы без каких-либо зачатков интеллекта. Конвертировавшие душу в твердую валюту коммерсанты. Обезличенные дресс-кодом тусовщики. Менты, бандиты, торчки, рыночные торговцы, вечные студенты, политики, попы, менеджеры транснациональных корпораций, бомжи, военные… Перечисление бесконечно, названий много, суть одна, вердикт ясен – отстой!

Москва, 15 октября 1995 года

07:45. Сквозь сон слышу навязчивый звонок мобильного телефона. Смутные мысли о душевном равновесии. Пытаюсь открыть глаза. Когда кажется, что телефон просто разлетится вдребезги, мне это наконец удается. В комнате царит полумрак. Мелкий дождь шепчет за окнами: «Здесь мерзко, здесь сыро». Солнца и неба нет. Машины неохотно переругиваются вялыми, еще не проснувшимися моторами. Я смотрю на серые деревья, блеклые дома, уже спешащих куда-то людей.

08:00. Надо наконец стряхнуть с себя это вязкое утреннее оцепенение и встать под душ. Вода мигом сделает из меня человека. Я включаю CD-проигрыватель. Apollo-440 с их «Millenium Fever» кажутся чересчур энергичными. Бреюсь и постепенно приободряюсь. Сегодня пятница, а значит…

08:30. Опять звонит телефон. Ем йогурт и разгадываю кроссворд. Не опоздать бы! Постепенно, довольно плавно, появляются мысли о предстоящем дне, совещании с Федосовым, психически больной бухгалтерше…

09:00. Я выбираю галстук. Мыслей о работе все больше. Пора уже звонить Хвеженко – согласование должно быть готово. Очень хочется послать к нему Аркатова, но, по-видимому, мне придется съездить самому, старый взяточник любит знаки внимания. Еще бы, все свои золотые годы проторчал в горкоме. Хвеженко невозможно представить вне просторного «старорежимного» кабинета, отделанного деревянными панелями, огромного стола, заваленного грудами пожелтевших документов, портрета кого-то, смутно знакомого, на стене. Я смотрюсь в зеркало и решаю надеть другую сорочку. Интересно, розовое на синем – это актуально?

09:30. Телефон не унимается. Я упорно выбираю галстук. Сегодня пятница, а значит, будут клубы и рестораны, двойной Jack Daniels со льдом или что-нибудь позаводнее алкоголя. Ну, когда же заткнется этот телефон, когда я покончу с галстуком и когда я, в конце концов, поеду на работу?

12:40. Здание банка «Альянс» на улице Наметкина, офис ипотечной компании «Альянс». Хозяин кабинета, Иван Степанович Федосов, инвестировавший некогда, себе на беду, в мою рекламную фирмешку не очень большую сумму, имеет вид ответственного комсомольского работника, разбогатевшего на торговле цветными металлами.

– Представляешь, – говорит он, – опять звонили из Радио-5, канючили насчет бартера на их радиовремя.

Федосов смотрит мне прямо в глаза, будто пытаясь угадать, что я думаю на этот счет. Не найдя во мне союзника, он переводит взгляд на своего брата Михаила. Насколько я помню, Миша на самом деле никакой Федосову не брат, а муж сестры. Просто, выказывая таким образом свою преданность и благоговение перед новорусским родственником, он взял себе фамилию жены. Одетый в немыслимой расцветки и фактуры брюки и рубашку-поло, наглухо задраенную на все пуговицы, старательно причесанный, не курящий, не пьющий и не употребляющий матерных выражений, Миша Федосов выглядит полным кретином. Он никогда не въезжает с первых слов, но даже если повторить свою мысль два-три раза, нельзя с уверенностью сказать, что Миша просек все до конца.

– Давайте возьмем. – Миша поправляет очки. – Мы это радиовремя по своим клиентам распихаем.

– На хуй оно кому нужно, – подает голос мой заместитель Аркатов. Грузный и неповоротливый, он постоянно потеет и довольно неприятно вытирает свою жирную шею грязным носовым платком. Я молчу и слушаю Федосова.

– Мне к тому же багетную мастерскую надо раскрутить, – Ваня шуршит эрдевешным факсом, – а расценки у них невысокие.

Понятно, у инвестора заморочка с багетной. Соглашаться на бартер жутко не хочется: будут пропадать поверхности рекламных щитов, с которых я поднял… эх, поднял бы!

– Конечно, надо поменяться, – говорю деловито. – Пустующих щитов хватает, а если какой и сдадим за наличные, что-нибудь придумаем, устроим ротацию, к примеру.

Инвестор радуется как ребенок: багетка, считай, спасена! Его брат тоже доволен, хотя видно, что до конца не врубился. Но это пока, пройдет время, и, я уверен, Михаил овладеет ситуацией.

– Я тут в стоматологической клинике был, разговаривал с доктором, – прерывает он воцарившееся было молчание. – Давайте им тоже по бартеру пару щитов сдадим.

Аркатов презрительно хмыкает и начинает еще яростнее тереться платком:

– Мы-то им щиты, а они нам чего?

– Ну, – Миша чуть смущенно улыбается, – они нам зубы будут лечить.

– А мы не ебанемся на трешку в месяц дырки сверлить? – Аркатов наконец убирает основательно промокший платок.

– Так в том-то и дело, что мы по своим клиентам эти услуги будем со скидкой продавать, – Миша снова улыбается. – Ну и сами, если что.

Федосов не выдерживает:

– Миш, ты все же думай, когда предложения вносишь. Хорошо, ребята свои, а то с тобой опозоришься!

Михаил обиженно умолкает. Мы с Аркатовым переглядываемся и, не удержавшись, прыскаем со смеху. Федосову это неприятно, он ерзает в кресле и принимается читать наш финансовый отчет. Повисает торжественная и немного нервная тишина. Я демонстративно выключаю мобильный, Аркатов, глядя на меня, делает то же самое. Иван вновь начинает ерзать, видно, что-то в отчете ему не нравится. «Давай, давай, – думаю, глядя на инвестора, – не парься, отчет прекрасный». Поддавшись гипнозу, Федосов успокаивается и, ничего не спрашивая, дочитывает до конца.

– Ну как, нормально? – спрашиваю я.

– Да вроде. – Иван явно стесняется, но все же говорит: – Там по Хвеженко только я не понял, вы чего ему так много денег дали?

– Сколько? – успевает встрять блаженный Миша.

Аркатов задумчиво смотрит в окно на эрекцию соседнего здания Газпрома. Никогда раньше не замечал его увлеченности архитектурой.

– Дали ему двушник, – говорю я отчетливо.

– Так много? – удивляется Миша.

– Нормально, а иначе не получили бы согласования.

– Целых две тысячи долларов? – не перестает изумляться Михаил.

– Хвеженко не просто чиновник, а первый заместитель Крылова. К нему вообще на кривой кобыле не подъедешь.

– Нет, ну надо же, – Миша всем своим немного растерянным видом символизирует недоумение, – сколько сейчас чиновники берут!

Мы оба смотрим на Федосова. Он кряхтит.

– Вопросы надо быстро решать.

Я начинаю беситься. Конечно, внутренне я понимаю, что такие люди, как Миша, не достойны и грамма моего благородного гнева. Только презрения и омерзения. Не совсем кстати вспоминаю, что сегодня пятница, а значит…

– Миш, – говорю я очень мягко, – в следующий раз ты сам к нему съезди и попробуй договориться, за штуку там или за пятихатку. Только рады будем.

– Ладно, – говорит Иван, – давайте чаю попьем.

15:00. Офис. Стремительно врываюсь в надежде застать своих сотрудников за чем-то недозволенным. Вот, например, если бы начальник отдела продаж Востряков рубился в Doom, секретарь Марина безостановочно трещала по телефону с какой-нибудь безмозглой подругой, а в бухгалтерии вовсю праздновали день финансиста! Отвел бы я душу, поимел бы их не по-детски! К сожалению, все тихо и спокойно. Востряков мучает в компьютере таблицу заполняемости рекламных щитов, Марина отвечает на звонки потенциальных клиентов, а в бухгалтерии пусто – все умчались по фондам.

– Так, – говорю я Аркатову, – звони в «Никемед», они нам за прошлый месяц должны. Если до двадцатого не оплатят, снимем все их плакаты. На эти щиты у Вити, – я киваю на Вострякова, – очередь стоит. Потом все же свяжись с Радио-5, скинь им адреса самых дерьмовых щитов, пусть выбирают, если получится. И, в конце концов, поговори ты с Хвеженко, пора уже согласование получать.

По внутренней АТС звонит Марина:

– Там Маркин на линии.

– Давай. – Я жду, пока она переключает.

– Здорово, Гоги, – Маркин изображает грузинский акцент. – Наконец-то я до тебя дозвонился. Все по бабам, по блядям шляешься в рабочее время.

– По мужикам, – говорю я, – по бабам немодно.

– Ну да, ты же у нас продвинутый. Такая пидарская продвинутость.

– Я, между прочим, на совещании у Федосова сидел, телефон пришлось отключить.

– Сейчас-то хоть включил?

– Включил, включил. Ты чего хочешь, говори по существу.

– Да дельце одно есть.

– Ну-ну, – подбадриваю я собеседника, – что за дельце? Если, к примеру, хочешь подарок мне сделать, я сейчас продиктую реквизиты нашего офшора, скинешь лавэ туда, и порядок.

– Почти угадал, Гоги. Просто есть знакомые, которым надо деньжата разместить. Инвестировать, – тон собеседника становится чересчур пафосным.

– А люди-то нормальные или опять какой-нибудь Федя Крымский?

– Не волнуйся, не бандюки.

– Да ладно! Порядочные люди с такими уродами, как ты, не общаются.