<p><emphasis>А снег повалится, повалится…</emphasis></p>К. Шульженко
А снег повалится, повалится…и я прочту в его канве,что моя молодость повадитсяопять заглядывать ко мне.И поведет куда-то за руку,на чьи-то тени и шаги,и вовлечет в старинный заговорогней, деревьев и пурги.И мне покажется, покажетсяпо Сретенкам и Моховым,что молод не был я пока еще,а только буду молодым.И ночь завертится, завертитсяи, как в воронку, втянет в грех,и моя молодость завеситсясо мною снегом ото всех.Но, сразу ставшая накрашеннойпри беспристрастном свете дня,цыганкой, мною наигравшейся,оставит молодость меня.Начну я жизнь переиначивать,свою наивность застыжуи сам себя, как пса бродячего,на цепь угрюмо посажу.Но снег повалится, повалится,закружит все веретеном,и моя молодость появитсяопять цыганкой под окном.А снег повалится, повалится,и цепи я перегрызу,и жизнь, как снежный ком, покатитсяк сапожкам чьим-то там, внизу.1966
Евгений Евтушенко.
Ростов-на-Дону: Феникс, 1996.
<p>Бабий Яр</p>Над Бабьим Яром памятников нет.Крутой обрыв, как грубое надгробье.Мне страшно. Мне сегодня столько лет,как самому еврейскому народу.Мне кажется сейчас — я иудей.Вот я бреду по древнему Египту.А вот я, на кресте распятый, гибну,и до сих пор на мне — следы гвоздей.Мне кажется, что Дрейфус — это я.Мещанство — мой доносчик и судья.Я за решеткой. Я попал в кольцо.Затравленный, оплеванный, оболганный.И дамочки с брюссельскими оборками,визжа, зонтами тычут мне в лицо.Мне кажется — я мальчик в Белостоке.Кровь льется, растекаясь по полам.Бесчинствуют вожди трактирной стойкии пахнут водкой с луком пополам.Я, сапогом отброшенный, бессилен.Напрасно я погромщиков молю.Под гогот: «Бей жидов, спасай Россию!»-насилует лабазник мать мою.О, русский мой народ! — Я знаю — тыПо сущности интернационален.Но часто те, чьи руки нечисты,твоим чистейшим именем бряцали.Я знаю доброту твоей земли.Как подло, что, и жилочкой не дрогнув,антисемиты пышно нареклисебя «Союзом русского народа»!Мне кажется — я — это Анна Франк,прозрачная, как веточка в апреле.И я люблю. И мне не надо фраз.Мне надо, чтоб друг в друга мы смотрели.Как мало можно видеть, обонять!Нельзя нам листьев и нельзя нам неба.Но можно очень много — это нежнодруг друга в темной комнате обнять.Сюда идут? Не бойся — это гулысамой весны — она сюда идет.Иди ко мне. Дай мне скорее губы.Ломают дверь? Нет — это ледоход…Над Бабьим Яром шелест диких трав.Деревья смотрят грозно, по-судейски.Все молча здесь кричит, и, шапку сняв,я чувствую, как медленно седею.И сам я, как сплошной беззвучный крик,над тысячами тысяч погребенных.Я — каждый здесь расстрелянный старик.Я — каждый здесь расстрелянный ребенок.Ничто во мне про это не забудет!«Интернационал» пусть прогремит,когда навеки похоронен будетпоследний на земле антисемит.Еврейской крови нет в крови моей.Но ненавистен злобой заскорузлойя всем антисемитам, как еврей,и потому — я настоящий русский!1961
Евгений Евтушенко. Мое самое-самое.
Москва, Изд-во АО «ХГС» 1995.
<p>Баллада о шефе жандармов…</p>Я представляю страх и обалденье,когда попало в Третье отделенье«На смерть Поэта»… Представляю я,как начали все эти гады бегать,на вицмундиры осыпая перхоть,в носы табак спасительный суя.И шеф жандармов — главный идеолог,ругая подчиненных идиотов,надел очки… Дойдя до строк: «Но есть,есть божий суд, наперсники разврата…» —он, вздрогнув, огляделся вороватои побоялся еще раз прочесть.Уже давно докладец был состряпан,и на Кавказ М. Лермонтов запрятан,но Бенкендорф с тех пор утратил сон.Во время всей бодяги царедворской —приемов, заседаний, церемоний:«Есть божий суд…» — в смятенье слышал он.«Есть божий суд…» — метель ревела в окна.«Есть божий суд…» — весной стонала Волгав раздольях исстрадавшихся степных.«Есть божий суд…» — кандальники бренчали.«Есть божий суд…» — безмолвствуя, кричалиглаза скидавших шапки крепостных.И шеф, трясясь от страха водянисто,украдкой превратился в атеиста.Шеф посещал молебны, как всегда,с приятцей размышляя в кабинете,что все же бога нет на этом свете,а значит, нет и божьего суда.Но вечно надо всеми подлецами —жандармами, придворными льстецами,—как будто их грядущая судьба,звучит с неумолимостью набата:«Есть божий суд, наперсники разврата…Есть божий суд… Есть грозный судия…»И если даже нет на свете бога,не потирайте руки слишком бодро:вас вицмундиры ваши не спасут,—придет за все когда-нибудь расплата.Есть божий суд, наперсники разврата,и суд поэта — это божий суд!Евгений Евтушенко. Стихи.
Россия — Родина моя. Библиотечка русской советской поэзии в пятидесяти книжках.
Москва: Художественная литература, 1967.
<p>Белые ночи в Архангельске</p> 
